Первые христиане: какими они были «на самом деле»? - Андрей Сергеевич Десницкий

точки зрения Евангелие призывает к освобождению угнетенных и восстановлению справедливости, и трудно не согласиться, что в Евангелии такие призывы действительно есть и что огосударствленные церкви предпочитали их не замечать.

Обе теории вызвали море критики, и я далек от мысли, будто их надо заимствовать в том виде, в котором они были сформулированы соответственно восемьдесят и шестьдесят лет назад; кстати, довольно удачную попытку встроить их важнейшие положения в традицию можно найти в «богословии надежды» Юргена Мольтмана (1970-е гг.)[355]. Но по понятным причинам в те времена русское богословие было крайне далеко от таких вопросов, как, впрочем, не заметило оно их и в девяностые, когда настала пора восстанавливать стены и перепечатывать книги, не замечает и по сей день. Что ж, у нагоняющего развития есть несомненные преимущества: можно обобщить опыт предшественников и избежать их ошибок. Но задаться вопросами о том, как можно совместить современную философию и психологию с христианской верой, как проповедовать Евангелие людям XXI века, не притворяясь, будто мы всё еще живем в Римской империи, и что отвечать угнетенным на вопрос об их положении, рано или поздно придется. Если этого не сделать, то традиционной церкви неизбежно предстоит превратиться в фольклорный заповедник где-то на задворках современного мира.

Нельзя сказать, чтобы такие попытки не предпринимались в современной русскоязычной среде, но их пока крайне мало, и они довольно непоследовательны. В качестве примера приведу так называемую слабую теологию (идея высказана Джоном Капуто, развивается в России, в частности, Светланой Коначевой[356]). Она предлагает рассматривать Бога не как некую суперсилу, которая требует безоговорочного поклонения и повиновения и строго карает за грехи, но скорее как событие, которое помогает найти смысл в собственной жизни и выстроить отношения с другими. В этом смысле такая теология наследует и демифологизации Бультмана, и теологии освобождения латиноамериканских пастырей.

Проще говоря, поскольку церковь хотела влиять на общество Римской империи, она должна была облечься паллием платонической философии. Сегодня для решения той же задачи ей предстоит примерить «прикид постмодернизма».

Все это касается не только высоких споров, но и практических вопросов. Их много, я назову только один. В современном обществе набирает силу движение cancel culture – я бы переводил это выражение не как культура отмены, а как культ непрощения. Оно предполагает, что ошибки прошлого или прежнее несоответствие нынешним стандартам требуют полностью вычеркнуть человека из общества, и изменить это невозможно. Такой культ особенно опасен в цифровую эпоху, когда каждый человек оставляет след в интернете буквально каждым своим действием, и выработка в связи с этим (не говоря уже о глобальных событиях) новых нравственных норм и новых практик примирения могла бы стать важной задачей для христиан.

Размышляя над судьбой вечного Рима, разгромленного вестготами, Августин в начале V в. писал в своем трактате «О граде Божьем» о двух городах: земном, основанном на любви к себе, и небесном, основанном на любви к Богу и ближнему. Они сосуществуют во времени и пространстве, и каждый человек неизбежно оказывается гражданином того или другого града. Такой взгляд позволял не просто пережить немыслимое – взятие Рима варварами, – но и найти в этом смысл и задачу на будущее.

Обращаясь к первым векам христианства, нельзя не увидеть, как мало сосредоточены они были на обрядовой стороне религии и как много уделяли внимания мифу (т. е. повествованию, объясняющему устройство мира и место человека в нем) и вытекающей из него практической этике. Та «возрожденная духовность», которая стала объектом нашего разочарования, концентрировалась как раз в основном на обрядовой стороне религии. При этом оказалось, что она вполне совместима с новыми мифами, которые, вопреки Бультману, никуда не уходят из нашей жизни.

Тем, кого не устраивает новая мифология, по-видимому, недостаточно будет пересказывать друг другу прежние истории. Им придется учиться быть иной церковью, и в этой инаковости при желании можно будет увидеть возвращение к апостольским временам.

Прежде всего, церковь неизбежно будет и уже становится бедной и слабой, и не только в том смысле, что прежнего количества денег и рычагов влияния ей уже не дадут, но и в том, что говорить с остальным обществом с позиции силы она не может уже сейчас. Более того, не сможет говорить как обладающая монополией на истину в последней инстанции в нынешних условиях, когда существует богатейшая палитра самых разнообразных мнений и практик. Более подробный анализ задач и перспектив богословия в нашу эпоху можно найти в книге Михаила Эпштейна[357] «Религия после атеизма: новые возможности теологии»[358]. Одно из ключевых понятий этой книги – «бедная религия/вера/церковь».

Далее, церковь будет и уже становится разнообразной и конкурентной. Мы давно на множестве примеров видим, что принцип «один город – один епископ» ушел в прошлое и вряд ли вернется. Конкуренция между конфессиями и юрисдикциями может принимать, особенно во время войны, насильственные формы, но в целом она скорее благотворна, а в условиях жесткой монополии всевластие епархиальных администраторов становится безграничным. Классическая церковная иерархия возникла в обществе, где люди не были и не могли быть равными: в него входили патриции и плебеи, свободнорожденные и вольноотпущенники, не говоря уже о рабах. Представление о правах человека как такового возникло в явном виде во время Реформации и в связи с прочтением Евангелия: если все мы созданы Богом и все искуплены Христом, на чем же может быть основано крепостное право или сословные привилегии дворянства? Эти вопросы сформулированы в тексте «Двенадцать статей», опубликованном в Германии в 1525 г. Нынешнее общество в целом не сословно, и неудивительно, что сословное устройство церкви перестает устраивать современного человека.

Что касается области идей и практик, острая конкуренция уже давно стала реальностью, особенно с распространением интернета. И потому церковь как община верующих имеет все шансы стать в немалой степени дистанционной, а еще точнее – распределенной в пространстве, что стало очевидным уже во время пандемии ковида. Речь идет не только об интернете как средстве коммуникации и даже способе совершения таинств. Христианство все меньше и меньше ограничивается строго церковными рамками, например, самые пронзительные стихи о Рождестве по-русски написали Борис Пастернак и Иосиф Бродский; о церковности Пастернака есть разные мнения, но Бродский точно не был религиозен в традиционном смысле слова. Феномен внеконфессионального или даже внерелигиозного христианства становится все более значимым в нашей жизни. Такое христианство обращается к смыслам, а не к обрядам, и значит, об этих смыслах предстоит говорить.

Второе послание Петра называет разочарование первых христиан источником надежды для всего мира. Станет ли наше разочарование источником надежды хотя бы для нас самих, зависит прежде всего от нас.

Использованная литература

Акийол 2019 –