Диалоги из «Новых путешествий в Северную Америку» - Луи-Арман де Лом д’Арк барон де Лаонтан

огромную разницу между твоим положением и моим. Я хозяин своему телу; я полностью распоряжаюсь собой; я делаю, что хочу; я сам себе первый и последний в своём народе; я не боюсь никого и завишу только от Великого Духа. А ты и телом, и душой обречён на зависимость от своего «великого короля»; твой вице-король тоже распоряжается тобой; у тебя нет свободы делать то, что тебе хочется; ты боишься грабителей, лжесвидетелей, убийц и прочих; и зависишь от бесчисленного множества людей, которых их должности поставили выше тебя. Так это или нет? Эти вещи невероятны или невидимы? Ах, мой дорогой брат, ты и сам видишь, что я прав, и всё же выбираешь быть французским рабом, а не свободным гуроном. Хорош «умник» француз со своими прекрасными законами: он мнит себя очень мудрым, а на деле большой глупец, раз остаётся в рабстве и зависимости, тогда как даже звери наслаждаются этой прекрасной свободой и, как и мы, боятся только внешних врагов.

Диалог 2. О законах — продолжение 2

Лагонтан и АдариоЛагонтан

Право, мой друг, твой способ рассуждать так же дик, как и ты сам. Я думал, что человек рассудительный, который бывал во Франции и в Новой Англии, не станет говорить так. Какую пользу ты извлёк, увидев наши города, форты и дворцы? Когда ты рассуждаешь о суровых законах, о рабстве и о тысяче других пустых причуд, ты, без сомнения, говоришь вопреки собственным чувствам. Тебе нравится рассуждать о счастье гуронов, людей, которые думают только о том, чтобы есть, пить, спать, охотиться и ловить рыбу; которые не пользуются ни одним удобством жизни; которые проходят пешком четыреста льё, чтобы проломить голову четырём ирокезам; словом, которые имеют лишь облик людей. А у нас есть удобства, есть развлечения без напряжения и тысяча иных удовольствий, делающих минуты нашей жизни терпимыми. Чтобы не попасть под плеть тех законов, которые суровы лишь к злым и преступным людям, достаточно жить честно и не причинять никому вреда.

Адарио

Мой дорогой брат, твоя честность не поможет тебе: если два лжесвидетеля поклянутся против тебя, ты скоро увидишь, суровы ваши законы или нет. Разве не рассказывали мне промысловики двадцать случаев, когда людей жестоко казнили «плетью ваших законов», а их невиновность открывалась уже после смерти? Насколько правдивы эти рассказы, я не берусь судить; но ясно, что такое возможно. Я слышал от них и другое, и, признаться, ещё раньше слышал то же во Франции: бедных невиновных людей пытают самым ужасным образом, чтобы насилием вынудить их признаться во всём, в чём их обвиняют, и ещё в десять раз большем. Что за отвратительная тирания! Французы хотят считаться людьми, но от этой ужасной жестокости не освобождены ни женщины, ни мужчины. И те и другие скорее предпочтут умереть один раз, чем умереть пятьдесят раз; и, право, они в своём праве. Потому что если случится так, что благодаря необыкновенному мужеству они смогут перенести эти мучения, не признавая преступления, которого никогда не совершали, какое здоровье и какая жизнь останутся у них после этого? Нет, нет, мой дорогой брат: чёрные дьяволы, о которых так много говорят иезуиты, не там, где души горят в пламени, а в Квебеке и во Франции, где они водят дружбу с законами, лжесвидетелями, «удобствами жизни», городами, крепостями и удовольствиями, о которых ты только что говорил.

Лагонтан

Промысловики и прочие молодчики, которые рассказывали тебе такие истории, не зная прочих обстоятельств, в которых сами ничего не понимают, просто болваны: им следовало бы молчать. Я изложу тебе всё дело ясно и простыми красками. Допустим, два лжесвидетеля дают показания против человека. Их немедленно разводят по двум отдельным комнатам, где они не могут ни видеть, ни переговариваться друг с другом. Потом их допрашивают по очереди по пунктам обвинения против подсудимого; а у судей столь тонкая совесть, что они изо всех сил стараются заметить, расходится ли один или оба в обстоятельствах. Если они замечают какую-нибудь ложь в показаниях, а это легко заметить, их приговаривают к смерти без пощады. Но если видно, что они настолько далеки от противоречий, что поддерживают друг друга, их ставят перед обвиняемым, чтобы узнать, есть ли у него возражения против них и готов ли он положиться на их совесть. Если ему нечего возразить и если оба свидетеля клянутся Великим Духом, что видели, как он убивал, грабил и тому подобное, судьи тут же выносят приговор.

Что до пытки, к ней прибегают только тогда, когда есть лишь один свидетель, чья клятва сама по себе не может повлечь смертного приговора. Закон, требующий показаний двух людей как достаточного доказательства, считает свидетельство одного лишь половинным доказательством. Но при этом заметь: судьи принимают все возможные меры предосторожности, чтобы не вынести несправедливого приговора.

Адарио

Что мешает этим двум лжесвидетелям заранее сговориться между собой, прежде чем их приведут в суд? Тогда им не придётся подыскивать ответы. И я вижу, что показание одного негодяя отправит человека на дыбу не хуже, чем показание «честного человека»; да и «честный» человек, по-моему, теряет право называться честным, если даёт подобные показания, даже когда действительно видел преступление.

Французы так далеки от того, чтобы спасать жизни друг друга, как братья, что отказываются делать это даже тогда, когда могут. Но скажи мне: что ты думаешь о ваших судьях? Правда ли, что одни из них так невежественны, как о них говорят, а другие настолько порочны, что выносят несправедливые решения вопреки собственной совести, чтобы угодить другу, обязать любовницу, угодить какому-нибудь вельможе или «зацепить» деньги? Я заранее вижу, что ты ответишь: «Это ложь, а законы справедливы и разумны». Но так же верно, как мы с тобой сейчас здесь, человек, который требует своё имущество у того, кто несправедливо им владеет, и делает правоту своего дела ясной, как солнечный свет, ничего не добьётся в суде, если на стороне противника окажутся вельможа, любовница, друг и денежное дело и будут говорить за него перед судьями, которым дано решать спор. То же бывает и с теми, кого судят за преступления.

Гуроны же, без законов, без тюрем и без пыток, проводят жизнь в сладости и спокойствии и достигают такой степени счастья, которой французы совершенно не знают. Мы живём спокойно по законам, которые мудрая природа вложила в наши умы с колыбели. Мы все одного склада; наши желания, мнения и чувства точно согласуются; и потому проживаем жизнь в таком согласии, что среди нас не бывает ни споров, ни судебных тяжб.

А как несчастны вы, живя под плетью законов, которые