Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

Правда, однако, состояла в том, что у меня было ужасное детство. Мы жили в неблагополучном районе Вашингтона, округ Колумбия, над винным магазином моего отца, в котором мои родители трудились с утра до ночи. Это был «черный» район, но в те времена жесткой сегрегации у меня не было черных друзей. Моя мать ясно дала понять, что, если бы я попытался их завести, они никогда не были бы приняты в нашем доме. А что насчет тех нескольких белых людей в округе? Все они были ярыми антисемитами, осыпавшими меня криками «Жиденыш!» и «Христоубийца!» всякий раз, когда наши пути пересекались. Я почти всегда был предоставлен самому себе, ребенок, чьи родители говорили в основном на идише, в то время как я говорил только по‐английски. У меня постоянно была жажда дружбы, но я так и не обрел ее, особенно после того, как моя старшая сестра Джин покинула дом, уехав в колледж, когда мне было десять лет. Я ел один. Я проводил свои дни в одиночестве. Моим единственным островком спасения была публичная библиотека, а моими единственными спутниками – книги.

Пока я глядел на эту фотографию, меня внезапно поразила мысль о том, что тем не менее мне удалось прожить жизнь, достойную мемуаров, которые, возможно, захотят прочитать люди по всему миру, говорящие на языках, которые я даже не могу определить, не говоря уже о том, чтобы понять.

Я простоял там несколько минут, потрясенный тем, каким нереальным вдруг показался мне мой собственный жизненный путь, когда услышал тихий стук в дверь. Я вышел из задумчивости и не был уверен, кто это мог быть, поскольку Мэрилин теперь редко вставала с дивана в гостиной.

«Входите», – сказал я.

Это была Джулия. Она держала в руке чек. «Извините. Я забыла отдать вам это», – сказала она.

Я поблагодарил ее, и Джулия повернулась, чтобы уйти. Но я, вдруг поддавшись импульсу, позвал ее словами: «Я хотел бы вам кое‐что показать». Пролистав страницы книги, которую держал в руках, я нашел фотографию того полуразрушенного здания, в котором прожил первые четырнадцать лет своей жизни. Оно было обветшалым, с облупившейся краской и двумя хлипкими дверями, заляпанными грязью. Одна вела наверх, в нашу квартиру, другая – в винный магазин. Просто взглянув на него восемьдесят лет спустя, я вспомнил запах сырости и шуршание тараканов, пугавших меня каждую ночь, когда я спал на диване в гостиной.

Когда Джулия уставилась на фотографию, я сказал: «Это дверь в мой дом. Это то, откуда я родом». Мне хотелось сказать больше. Я намеревался сказать: «Если я смог выбраться из этой конуры, то и ты сможешь выбраться из своего прошлого». Вместо этого меня внезапно захлестнули эмоции. Возможно, это было связано с тем, что в тот момент прикосновение к собственной детской боли показалось невыносимым, когда Мэрилин была так больна, и мои собственные силы также слабели. А может быть, я оплакивал ту травму, что перенесла Джулия, и ту тяжелую борьбу, что ей предстояла. Однако одно я знал наверняка: если произнесу еще хоть слово, наружу вырвутся рыдания. И что мы тогда получим в итоге? Старика в слезах и молодую женщину, не подлежащую восстановлению.

Я думаю, она почувствовала это и ничего не сказала. Джулия долго смотрела на фотографию, затем одними губами произнесла «спасибо» и вышла из моего кабинета.

Я сомневался, что когда‐нибудь снова услышу о Джулии, но в то же время у меня было чувство, что этот последний разговор, когда я показал ей эту картинку моего ужасающего начала, возможно, что‐то изменил в ее жизни.

—

На следующий день она позвонила и попросила провести с ней еще один сеанс. Разумеется, в моих планах было проводить с пациентами только одину консультацию. Но я чувствовал, что Джулия и подробности нашего сеанса смогут сохраниться в моей памяти в течение нескольких дней, а ее ситуация казалась настолько тяжелой, что я согласился. К тому же, если честно, меня разбирало любопытство. Я провел нетрадиционное вмешательство и хотел посмотреть, чем это закончится. Да, даже в таком преклонном возрасте я все еще интересуюсь своей работой и пациентами. Что на них действует? Что помогает им измениться? И как я сам могу стать лучше как психотерапевт? Извечные вопросы в моей профессиональной области, по‐прежнему волнующие меня.

Когда мы встретились позднее на неделе, она начала с того, что спросила, не хотел бы я поработать с ней хотя бы короткое время. Мне пришлось повторить, что я слишком стар, а моя память слишком ненадежна. Джулия начала задавать вопросы о том, какой я представляю себе ее терапию у доктора Дж. Что бы они делали, как бы работали вместе? Я сказал, что не был уверен. На мой взгляд, любое взаимодействие между психотерапевтом и пациентом уникально. Сказал, что, надеюсь, у них сложатся подлинные, искренние отношения, в которых Джулия сможет учиться и расти. Я надеялся, что это станет тем безопасным местом, в котором Джулия сможет проанализировать некоторые из своих мрачных периодов без того, чтобы они подавляли ее. Я надеялся, что эти ужасные переживания ее юности смогут трансформироваться и стать просто частью жизни, а не ее определяющими факторами. Я надеялся, что она научится видеть свои сильные стороны, увидит, как во многом она преуспела, несмотря на страшный опыт пережитого насилия и ужасные проступки тех, кто должен был растить и защищать ее. Я надеялся, что она научится любить себя и, возможно, позволит другим подарить ей ту любовь, которой она так заслуживает.

Она внимала мне, прислушиваясь к каждому моему слову. Затем сказала: «Я заметила, что вы не упомянули о наркотиках или выпивке».

«Очевидно, что это важно. И одна из причин, по которой я рекомендую доктора Дж., заключается в том, что у нее большой опыт в работе с зависимостями, а также в изучении более глубоких проблем, связанных с травмами и их влиянием. Эти проблемы тесно связаны между собой, но по многим причинам подходы к работе с ними отличаются. Я верю, что она сможет помочь вам разобраться как в том, так и в другом».

Мои ответы, казалось, удовлетворили ее, и по истечении часа Джулия заверила меня, что позвонит доктору Дж.

Как Джулия отнеслась к тому, что я показал ей фотографию дома, где прошло мое детство? К моему вмешательству, изменившему ее жизнь? Об этом она не сказала ни слова. Возможно, для нее это было не важно. А может быть, она просто была добра к пожилому человеку, которого