Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

На улице он как бы опомнился, увидев в руках нож, поразглядывал его и остервенело закинул далеко в огород. Затем упал, зарылся лицом в снег и горько, надрывно заплакал:

— Да что же это такое? За что-о?! Зачем я не подох, когда был беспризорником?.. Зачем меня не убило на войне? Н-ну, зачем? Зачем ты меня сюда привезла, скажи ты мне на милость?!.

Я на какое-то время обмерла от ужаса, представив, что могло произойти, затем, оглушенная его рыданиями, упреками, сильно порастирала себе лицо снегом и после этого, давясь слезами, сама умирая от горя, стала уговаривать, умолять Витю, чтоб он поехал бы в Сибирь, в родную деревню — повидаться… Я тут все устрою, все налажу: этим не дам житья, такое наделаю — сами сбегут…

— Витенька! Милый мой! Любимый мой и такой несчастный. Я это… без вины виноватая… Наша семья была до войны дружная, хорошая. Разве я думала, что все так будет? Поезжай, родной мой, поезжай. Повидаешься со своими родными… Не все же за войну озверели. Поезжай, а потом приедешь. Когда приедешь, все будет хорошо, все наладится. Миленький мой, я не знаю, как тут без тебя буду? Да пусть хоть как, хоть умру, только бы тебе было полегче… Я тебя никогда не забуду. Я всегда буду любить тебя, ждать тебя, думать о тебе.

Витя будто очнулся от моих причитаний, посидел еще немного, меня обнял, подумал и сказал:

— Наверное, мне действительно надо уехать. Повидаться… показаться… Пожалуй, сегодня же и уеду.

И уехал мой Витя. Не заверил, что скоро вернется, но, наверное, подумал, как поэт Рубцов в своей прощальной песне: «Может быть, я смогу возвратиться, может быть, никогда не смогу». С этими мыслями и чувствами я и проводила своего молодого мужа. А сама…

* * *

Квартиранты после этого случая быстро, даже торопливо освободили одну комнату во флигеле, и я тут же — меня в трудное время всегда работа выручала, а в эту пору такая выручка была мне крайне необходима, — не теряя времени, взялась за дело: принесла из артели «Трудовик» ведро извести и малярную кисть, отпросилась у Нины — начальницы своей непосредственной на три-четыре дня и принялась орудовать.

Я шумно, без осторожности двигала, белила, мыла, топила печь, грела воду в самоваре, взяв у родителей на временное пользование большой самовар и тушилку с углями. Углей оказалось мало, тогда выбрала, которые покрупнее из каменки в бане. И все бы хорошо. Но на дворе февраль, в избе выстывает, а дров-то нет! Брать у родителей — вроде совесть иметь надо, — им они нелегко и не даром достаются…

Умылась, переоделась и опять подалась в артель «Трудовик», в которой шили и чинили обувь, где-то в филиале при леспромхозе гнули полозья к саням и собирали сами сани, делали колеса к телегам, оковывали их железными обручами, там изготовляли и сами телеги, плели лапти для лесозаготовителей — на летнюю, так сказать, сезонную работу и на продажу, шили брезентовые фартуки. Много чего разного, вроде и незавидного, но такого нужного в жизни жителей нашего города Чусового — полукрестьян, полурабочих. Именно в этой артели больше всего отирался, находился — если сказать более культурно — завхоз Прядейкин, в народе, среди рабочих — Петруха. Пройдошистый был тот завхоз Петруха — дальше некуда, все мог, во всяком случае, все обещал и исполнял иногда обещанное, приходил на помощь, иногда за пол-литру или какую выгоду, иногда — из-за понятливости, мол, все знаю-понимаю и сочувствую. А видом был схож с артистом Новиковым, который часто в кинофильмах играл таких же ушлых, хитрых, пройдошистых героев.

Как говорится, на ловца и зверь! Я еще только взялась за ручку деревянной двери, ведущей во двор артели, или в расположение, а Прядейкин мне навстречу. Я тут же высказала свою нужду, что дров надо бы купить и не тянуть бы с этим делом, поскольку на улице не лето, а нам, двум добровольцам-победителям, вернувшимся только что с войны, не с собой же тащить было топливо, которого там осталось — не один город топливом обеспечить можно было бы…

Прядейкин подумал, затылок почесал и спросил: за какую сумму брать? Говорю, что не очень бы дорогие, так подешевле, да и денег у меня все равно нет, в получку рассчитаюсь. А Прядейкин мне тут же с вопросом:

— Да кто же мне в долг дрова продаст, сама подумай! И ты ведь не продала бы, как тебя звать-величать-то?

— Мария Семеновна.

— А-а, новенькая из конторы? — Я кивнула. — Ты, Семеновна, перехвати у кого денег до получки-то, со своими легче сочтешься, а покупать в долг… не знаю… не уверен, что выгорит.

— Ладно. Сколько надо? Сколько может стоит воз дров теперь?

— Сотню хоть как, но выложи. Моя забота дров найти, что купить-продать… думаю, расстараюсь…

Вернулась я домой, опять переоделась в рабочее, самовар разожгла, думаю: дело делать буду и обдумывать насчет денег. И тут меня осенило: у Конюшихи всегда деньги водятся, сотню-то уж даст. И снова сняла с себя старый Васин лыжный костюм, в котором работала, надернула кофту под шинель, штаны вывернула — левая сторона чистая, а швы под шинелью не сразу кто разглядит. Бегу через линию, брякаю кольцом в калитку, собака из конуры по проволочному блоку к самым дверям подбежала, зубы скалит, рычит, лает заливисто. Я встала на цыпочки, чтоб Конюшиха увидела меня из-за калитки. Она быстро показалась на крыльце, увидела меня: «А-а, Милечка!» — воскликнула и махнула рукой, чтоб подождала маленько, мол, собаку закрою и приду. Маленько поговорив, без большой, конечно, охоты, но она дала мне сто рублей и приглушенно, как бы в смущении добавила: мол, на месяц и с процентами, что поделаешь, время такое, а всем жить надо.

С процентами так с процентами. Ростовщица объявилась! Ну да как-нибудь. Наконец, крупяные да мясные карточки загоню — не умру, а без дров как? Не у квартирантов же брать? Они и так уж, наверно, поленья давно пересчитали. Думаю так, раздумываю и бегу с линии, вообще, несусь, как на крыльях, и с ходу к маме, отдаю ей деньги, объясняю, что вот-вот дрова должны привезти, что свалят пока около вас, а ты рассчитаешься, а я вечером перетаскаю…

— Дак и не подымешься, не поглядишь на племянника-то?

— Потом, мама, сейчас вот как некогда…

— Ты хоть ела ли?

— Ела, ела.

А чего уж там ела? Утром корочку от заветной полбуханки отрезала — норма же 800 граммов! Покруче