Философия как высшее удовольствие - Платон

Теэт. Нет.

Сокр. И не прежде, думаю, устоится в моем мнении Теэтет, как тогда, когда эта тупость отпечатлеется в моей памяти признаком, отличающим ее от других тупостей, которые видал я, равно как и прочие принадлежащие тебе черты; так, чтобы она, если я встречусь с тобою завтра, напомнила мне о тебе и заставила относительно тебя составить правильное мнение.

Теэт. Весьма справедливо.

Сокр. Стало быть, правильное мнение о каждом предмете вращается около различия.

Теэт. Очевидно.

Сокр. Итак, прилагать ум к правильному мнению – что́ еще будет? Ведь если бы приказывали иметь мнение о том, чем отличается нечто от другого, то это приказание было бы смешно.

Теэт. Почему?

Сокр. Потому что оно предписывало бы нам иметь правильное мнение о предметах, как различаются они от других предметов, тогда как мы получили уже правильное о них мнение, если находим, в чем состоит их различие от других. А отсюда вышло бы поворачивание скиталы, либо песта, – вышла бы, по пословице, просто болтовня; и о таком приказании нельзя было бы ничего сказать, а можно бы справедливее назвать его приказанием слепого. Ведь приказывать взять то, что уже держим, для изучения того, о чем уже имеем мнение, поистине свойственно человеку темному.

Теэт. Скажи же, о чем хотел ты говорить, предложив мне сейчас свой вопрос?

Сокр. Если приложением ума, дитя, предписывается знание, а не мнение о различии, то это приятное дело будет прекраснейшим из всех положений о знании. Потому что знать, вероятно, есть получить знание. Не так ли?

Теэт. Да.

Сокр. Итак, на вопрос, что́ есть знание, это положение, как видно, будет отвечать: правильное мнение, со знанием отличия; ибо, по силе его, в том-то и должно состоять принятие ума.

Теэт. Вероятно.

Сокр. А ведь вполне глупо, ища знания, называть его правильным мнением, со знанием или различия, или чего бы то ни было. Стало быть, знание, Теэтет, не есть ни чувство, ни истинное мнение, ни ум, соединенный с истинным мнением.

Теэт. Вероятно, не есть.

Сокр. Так ужели мы еще бременеем чем-нибудь и терпим, относительно знания, родильные боли, друг мой, – или все выродили?

Теэт. Но, клянусь Зевсом, благодаря тебе я сказал больше, чем сколько во мне имелось.

Сокр. И повивальное наше искусство не признало ли все это за фальшивое порождение, не стоящее воспитания?

Теэт. Совершенно так.

Сокр. И так, если после этого ты возьмешься, Теэтет, обременеть чем-нибудь иным и будешь рождать, то, благодаря нынешнему исследованию, окажешься полным плодов лучших; а когда останешься празден, то будешь менее тяжел для тех, с которыми обращаешься, и сделаешься благоразумно кротким, не думая, что знаешь то, чего не знаешь. Вот это только и есть, что́ может мое искусство, – больше ничего; и ничто мне не известно из того, что известно нынешним и прежде бывшим великим и дивным мужам. Это бабничанье как я, так и мать моя получили от богов, – она в пользу женщин, а я – в пользу юношей, людей благородных и всех красавцев. Но теперь пора мне идти в портик царя, по случаю доноса, который сделал на меня Мелит. Завтра поутру, Феодор, я опять приду сюда.

Примечания

1 Эвклид, знаменитый основатель школы мегарской или эристической, принадлежал к числу известнейших учеников Сократа (Diog. Laërt. II, 47, 106. Cicer. Acad. II, 42) и еще в юношестве, для слушания его уроков, хаживал в Афины из Мегары. Когда Сократ умер, ученики его, боясь тридцати тиранов, оставили Афины, и многие из них, а в том числе и Платон, удалились в Мегару к Эвклиду, который принял их с любовью (Diog. Laërt. II, 160; III, 6). Преданность его Сократу видна и из того, что он находился при смерти своего учителя (Platon. Phaedon, p. 59 B). В этом же месте указывается причина, почему Платон заставил его разговаривать с Терпсионом. Терпсион был также весьма любим Сократом и в последний день его жизни слушал беседу его с учениками. Впрочем, о Терпсионе нигде больше не упоминается; имя его передал потомству один Платон. У Платона представляется он жителем деревни, находившейся близ Мегары, откуда случалось ему хаживать в город. Безуспешно искавши теперь Эвклида на мегарской площади, Терпсион случайно встретился с ним на возвратном пути его из Афин, куда проводил он афинского юношу Теэтета. Идучи с Терпсионом домой, Эвклид вспомнил об одной беседе, происходившей между Сократом и Теэтетом. Терпсион пожелал узнать ее содержание; но Эвклид сказал, что она изложена им на бумаге. Поэтому, когда пришли они в дом Эвклида, рукопись о той беседе дана была для прочтения Эвклидову слуге, и он прочитал ее вслух.

2 Тотчас набросал п. з., а потом… раскрывал, – по-гречески употреблен один и тот же глагол, только в различных залогах: ἐγραψάμην, ἔγραφον. На особое значение того и другого из них в этом слове указывает сам Эвклид; ибо формой ἐγραψάμην выражает здесь то, что он записал разговор для собственного употребления, с целью помочь памяти, а форма ἔγραφον показывает, что тот же самый разговор обделываем был им для передачи другим.

3 То есть Терпсион с некоторого времени жил в деревне, откуда иногда хаживал в город. И так как ему известно было о книге Эвклидовой, то всякий раз, бывая в городе, он нарочно долее оставался в нем, – в надежде случайно встретиться с Эвклидом в каком-нибудь публичном месте и вместе с этим иметь повод попросить его, чтобы он показал ему свою книгу.

4 Место под именем Ἐρινεοῦ или Ἐρινοῦ напоминало афинянам о похищении Прозерпины Плутоном. См. Pausan. I, p. 19, 31, 36, 38, 92.

5 Феодор Киринейский, по свидетельству самого Платона, был особенно γεωμετρικός, ἀστρονομικὸς καὶ λογιστικός τε καὶ μουσικός, καὶ ὅσα παιδείας ἔχεται. Поэтому не удивительно, что он вводится, как лицо говорящее, в трех диалогах – в «Теэтете», «Софисте» и Политике. Но, предавшись исключительно наукам математическим, требующим серьезного хода речи, он не так был способен к ведению беседы сократической, и оказывался медленным. Поэтому Платон заставляет его больше слушать, чем говорить. Впрочем, познания его в философии были весьма обширны; только он держался больше взгляда Протагорова и защищал его мнения, так что наконец Сократ должен был опровергать и опроверг его. Как математик, он был человек суровый, – шутка, читаем, была не в характере Феодора. Но это не могло охладить к нему чувствований Платона, потому что Платон высоко ценил достоинства сего человека, и притом сам так уважал науки математические, что признавал их лучшим