Философия как высшее удовольствие - Платон

Теэт. Говорю.

Сокр. А всем-то и целым то же ли называешь ты, или отличное одно от другого?

Теэт. Ясно я, конечно, не представляю этого; но так как ты велишь с готовностью отвечать, то отважно говорю, что – отличное.

Сокр. Готовность-то, Теэтет, права́; а прав ли и ответ, – посмотрим.

Теэт. Да надобно-таки.

Сокр. И так целое, как говоришь ты теперь, отлично от всего?

Теэт. Да.

Сокр. Что же будет? Различаются ли между собою «все части» и «все»? Когда, например, мы говорим: один, два, три, четыре, пять, шесть, и опять: дважды три, или трижды два, или четыре и два, или три, два и один, – всеми этими числами то же ли высказываем или отличное?

Теэт. То же.

Сокр. Иное ли что, чем шесть?

Теэт. Не иное.

Сокр. Поэтому каждым выражением высказываем все шесть?

Теэт. Да.

Сокр. С другой стороны, высказывая все части, мы ничего не говорим?

Теэт. Необходимо.

Сокр. То есть ничего более, как шесть?

Теэт. Ничего.

Сокр. Стало быть, в том-то, что́ состоит из числа, словами: «все» и «все части» называется то же?

Теэт. Видимо.

Сокр. Мы говорим об этом именно так: число плетра и плетр – то же. Не правда ли?

Теэт. Да.

Сокр. Таким же, конечно, образом и стадии?

Теэт. Да.

Сокр. Даже число войска и войско и все подобное? – потому что все число есть все существо каждого числа.

Теэт. Да.

Сокр. А число отдельностей, вероятно, не иное что, как части?

Теэт. Не иное.

Сокр. Стало быть, все имеющее части состоит из частей?

Теэт. Видимо.

Сокр. Но мы согласились, что все-то части суть все, если и все число будет все.

Теэт. Так.

Сокр. Следовательно целое не состоит из частей; потому что, будучи всеми частями, оно было бы все.

Теэт. Видно, что не состоит.

Сокр. Но часть есть ли часть чего иного, что́ есть, или целого?

Теэт. Часть всего-таки.

Сокр. Мужественно, право, борешься ты, Теэтет. Все же не тогда ли есть это самое «все», когда из него ничто не убыло?

Теэт. Необходимо.

Сокр. А целое не то же ли будет, от чего ничто никак не отступает? Когда же от чего что отступило, – не будет ни целого, ни всего, так как они – то же, и из того же вместе происходят.

Теэт. Мне кажется теперь, что все и целое ничем не различаются.

Сокр. Разве не говорили мы, что в чем есть части, в том целое и все будут все части?

Теэт. Конечно.

Сокр. Так возвратимся к тому, за что я сейчас взялся: если слог не есть стихии, то не необходимо ли, чтобы он заключал в себе стихии не в значении своих частей, – а иначе, будучи то же с ними, он, подобно им, не будет познаваем?

Теэт. Так.

Сокр. Не для того ли, чтобы не было этого, и положили мы, что слог отличен от стихий?

Теэт. Да.

Сокр. Что же? если стихии не суть части слога, то можешь ли указать на что иное, что́ служит-таки частями слога, – и однако ж это не стихии его?

Теэт. Никак не могу. Ведь если бы, Сократ, я допустил в нем частицы, то смешно было бы, оставив стихии, обратиться к иным стихиям.

Сокр. В самом деле, Теэтет; по смыслу настоящего рассуждения выходит, что слог есть одна какая-то идея, не имеющая частей.

Теэт. Вероятно.

Сокр. Помнишь ли, друг мой, немного прежде мы признали за хорошее слово и согласились, что первое, из чего слагается прочее, не имеет стороны умственной, так как отдельное само по себе не сложно, и что правильно нельзя приписать ему ни бытия, ни качества, так как эти слова отличны от него и чужды ему, – и эта-то причина делает его неумственным и не познаваемым?

Теэт. Помню.

Сокр. И иная ли какая, кроме нее, причина тому, что то́ первое одновидно и не имеет частей? Ведь я не вижу иной.

Теэт. Да и не представляется.

Сокр. Итак, слог-вид, если он не имеет частей и есть одна идея, не совпадает ли в одно с тем первым?

Теэт. Совершенно.

Сокр. Стало быть, если слог есть много стихий и нечто целое, которого они части, то и стихии, и слоги, как скоро все части оказались то же с целым, равно познаются и выражаются.

Теэт. И очень.

Сокр. А когда он – одно и не имеет частей, в нем видна равным образом стихия неумственная и не познаваемая; потому что та же причина сделает их такими.

Теэт. Иначе сказать не могу.

Сокр. Следовательно, мы не примем слов того, кто говорил бы, что слог познается и выражается, а стихия – напротив.

Теэт. Не примем, если следовать за ходом речи.

Сокр. Что же опять? Говорящего противное не будешь ли ты более принимать, основываясь на своем сознании в изучении грамоты?

Теэт. На каком?

Сокр. Когда учился, ты ничего более не делал, как и зрением и слухом старался различать стихии, каждую саму по себе, – чтобы положение их не сбивало тебя, ни в письме, ни в речи.

Теэт. Ты говоришь весьма справедливо.

Сокр. У цитриста же совершенно научился, думаю, не иному чему, как уметь следовать за каждым звуком, от какой струны происходит он: а этих звуков не счел ли бы всякий стихиями музыки?

Теэт. Не иным чем.

Сокр. Стало быть, если от тех стихий и слогов, в которых мы сами опытны, должно заключать и к иным, то род стихий, скажем, может быть познаваем гораздо яснее и тверже, чем род слога, относительно совершенного изучения каждой науки. Поэтому кто сказал бы, что слог познаваем, а стихия по природе не познаваема, тот, подумали бы мы, волею-неволею шутит.

Теэт. Без сомнения.

Сокр. Впрочем на это можно, мне кажется, привести и другие доказательства; но предполагаемое не забудем направлять к поверке того, какую силу имеют повторяемые иногда слова, что умственность, привходящая в истинное мнение, бывает совершеннейшим знанием.

Теэт. Да, надобно смотреть.

Сокр. Давай же. Что означается у нас умственностью? Мне кажется, из трех значений она имеет одно.

Теэт. Из которых трех?

Сокр. Первое будет то, когда кто свою мысль выражает голосом посредством глаголов и имен, изображая мнение потоком устной речи, как бы в зеркале или воде. Или тебе не кажется, что такая умственность (λόγος) бывает?

Теэт. Кажется. Ведь именно того, кто так делает, мы называем умствователем (λέγειν).

Сокр. И это-то скорее или медленнее может делать всякий, – может