Философия как высшее удовольствие - Платон

Теэт. Я буду отвечать, что, когда видишь, или осязаешь, можно принять одиннадцать за двенадцать; но пока эти числа держишь только в мысли, о них нельзя иметь такого мнения.

Сокр. Что же? думаешь ли, никто никогда не брался за исследование пяти и семи самих в себе, – говорю не о пяти и семи человеках или о чем другом, а о самых числах пять и семь, что́ мы называли тогда знаками на печати и говорили, что в отношении к ним не бывает ложного мнения? Этого самого не исследовал ли уже когда кто-нибудь из людей, говоря сам себе и спрашивая: сколько составится из них, – и не думал ли один, что выйдет одиннадцать, а другой – что двенадцать? Разве все говорят и думают, что сумма их – двенадцать?

Теэт. Нет, клянусь Зевсом; многие – и одиннадцать; и чем больше рассматриваемое число, тем скорее ошибаются. Ведь я думаю, что ты говоришь о всяком числе.

Сокр. И правильно думаешь. Всмотрись же, иное ли что бывает тогда, кроме того, что самое это «двенадцать» представляется на печати как одиннадцать?

Теэт. Вероятно.

Сокр. Поэтому не возвращаемся ли мы к прежним речам? Ведь кто испытывает это, тот, что́ знает, почитает отличным от всего, что также знает; а это, сказали мы, невозможно, и принуждены были положить, что в этом отношении ложного мнения не бывает, чтобы не поставить себя в необходимость утверждать, что знающий есть вместе и не знающий.

Теэт. Весьма справедливо.

Сокр. И так надобно постановить, что ложное мнение есть что-нибудь другое, а не принятие мысли за чувство. Ведь если бы оно было это, то в самых помыслах мы никогда не обманывались бы: а теперь-то – либо нет ложного мнения, либо что́ кто знает, того может и не знать. Что изберешь ты из этого?

Теэт. Трудный выбор предлагаешь ты, Сократ.

Сокр. Однако ж того-то и другого вместе рассудок, должно быть, не допустит. Впрочем надобно на все отваживаться: что́, если бы мы решились бесстыдничать?

Теэт. Как?

Сокр. Захотевши сказать, что́ такое значит – знать.

Теэт. Да какое же в этом бесстыдство?

Сокр. Ты как будто и не замечаешь, что все с самого начала рассуждение наше клонилось к изысканию знания, так как мы не знаем, что́ такое оно.

Теэт. Нет, замечаю.

Сокр. И тебе кажется не стыдно – не зная знания, заявлять, каково знание. Да, Теэтет, давно уже беседа наша полна нечистоты. Тысячекратно доселе повторяли мы слова: знаемое и не знаемое, знаем и не знаем, как будто понимая друг друга, – тогда как не знаем еще, что́ называется знанием! Если угодно, вот и теперь опять мы употребляем слова не знать и понимать, как будто следует употреблять их, когда нет у нас знания.

Теэт. Но каким образом будешь ты разговаривать, Сократ, обходя их?

Сокр. Никаким, пока только я есмь я. Когда бы, конечно, был я спорщиком, или когда бы такой человек находился теперь между нами, – без сомнения, сказал бы, что они должны быть обходимы, и очень укорял бы нас за то, что́ я говорю. А так как мы люди плохие, то хочешь ли, я осмелюсь сказать, что́ такое знание? Мне представляется, что это будет сказано кстати.

Теэт. Осмелься, ради Зевса. А что ты не будешь обходить тех слов, в том получишь совершенное прощение.

Сокр. Слыхал ли ты, что́ ныне называют знанием?

Теэт. Может быть; однако ж в эту минуту не припомню.

Сокр. Знание, говорят, есть имение знания.

Теэт. Правда.

Сокр. А мы немного переиначим и скажем: владение знанием.

Теэт. Какое же различие найдешь ты между этим и тем?

Сокр. Может быть, никакого: но, что́ покажется, слушай и вместе со мною испытывай.

Теэт. Если только буду в состоянии.

Сокр. Так вот, владеть и иметь, мне кажется, не одно и то же. Положим, например, кто-нибудь, купивши платье и владея им, не носит его: мы не сказали бы, что он имеет это платье, а сказали бы, что он владеет им.

Теэт. И правильно.

Сокр. Смотри же, нельзя ли так, и приобретши знание, не иметь его, подобно тому, кто, наловив диких птиц, голубей, или других животных, питает их в построенной дома голубятне. Ведь мы некоторым образом, вероятно, могли бы сказать, что он всегда имеет их, потому именно, что приобрел. Не так ли?

Теэт. Да.

Сокр. А другим-то образом не имеет ни одного, и относительно их принадлежит ему только власть: так как он заключил их и сделал подручными в собственной своей ограде, то владеет правом, поймав которое угодно, брать их и держать, когда захочет, и опять отпускать; и это может делать, сколько раз ему ни вздумается.

Теэт. Так.

Сокр. И опять, как прежде мы приготовляли в душах какое-то, не знаю, восковое изображение, так теперь построим в каждой душе некоторые голубятни для различных птиц, из которых одни везде, где случится, летают особо от прочих стадами, другие – в небольшом числе, а некоторые – поодиночке.

Теэт. Пусть будут построены. Что же из этого?

Сокр. Пока мы в детстве, это помещение, надобно сказать, бывает пусто; а вместо птиц должно мыслить знания. И кто, приобретши какое знание, запер его в своей ограде, о том следует говорить, что он научился, или нашел дело, к которому относилось это знание, и это называется «знать».

Теэт. Пусть так.

Сокр. Потом опять, когда вздумается ловить знания, брать их, держать и снова отпускать, смотри, какие требуются имена: те ли, какие употреблялись прежде, когда знание было приобретаемо, или другие? Ты яснее поймешь, что́ я говорю, вот из чего. Признаешь ли ты искусство арифметическое?

Теэт. Да.

Сокр. Представь же, что это есть ловля знаний, относительно всякого чета и нечета.

Теэт. Представляю.

Сокр. Этим-то, думаю, искусством и сам он знания о числах держит в подчинении, и другим передает их, которые передает.

Теэт. Да.

Сокр. И передающий-то, говорим, учит, а принимающий учится; тому же, кем они приобретены и содержатся в той голубятне, приписываем знания.

Теэт. Конечно.

Сокр. Так вникни теперь, что́ отсюда следует. Знающий в совершенстве арифметику иные ли имеет знания, как не знания всех чисел? Ведь в душе его есть знания обо всех числах.

Теэт. Как же.

Сокр. Но такой не будет ли считать что-нибудь, либо находящееся в нем самом, либо иное нечто вне его, что́ определяется числом?