Остывший пепел прорастает цветами вишни - Александр Петрович Нетылев

Но почему такой стыд охватывал её, стоило об этом задуматься?

Почему не могла она заставить себя написать на фонарике то, что поможет её сородичам в грядущие темные дни?

Инь Аосянь покосилась на Мао Ичэня. Наверное, дело в нем. Наверное, все дело в том, что рассказать о нем своим — значит, предать его.

Предать того, кому она стольким обязана.

Бог Войны наверняка сказала бы, что это допустимый стратегический ход. Что благо Небесного Царства превыше всего. Но Инь Аосянь…

Инь Аосянь не желала пересекать черту.

И потому на её небесном фонарике было написано просто:

«Я хочу вернуться домой»

Глава 32. Фея-Бабочка разбирается с долгами

Впервые за последние пять столетий Мао Ичэнь проснулся в благодушном настроении. В том смысле, что в это утро ему не хотелось убить кого-то, замучить, обмануть, довести до безумия или хотя бы морального краха.

Даже странно как-то.

Прошедший вечер, прошедшая ночь возвращались теплым и сладостным воспоминанием, — воспоминанием, столь резко контрастировавшим и с одиночеством чужака в маске чиновника, и с вечной борьбой Короля Демонов, и с окрашенной болью памятью о том, что было прежде. Пожалуй, что впервые за последние пятьсот лет он был…

…счастлив?..

Ичэнь вспоминал улыбку Аосянь, — улыбку, которой добился с таким трудом и которая, казалось, была ему дороже всех прошлых завоеваний. Он вспоминал глупые конкурсы смертных, — и как под взглядом девушки чувствовал себя героем, как встарь.

Пусть это была лишь игра, — но ему была приятна эта игра.

А более всего он вспоминал вишневый вкус её губ. В ту ночь состоялся их первый настоящий поцелуй.

И хоть и считал себя Король Демонов слишком старым для подобной романтической ерунды, но все же казалось ему, что после этого поцелуя ничто уже не будет таким, как прежде.

Совместный завтрак и чай давно уже превратились в их каждодневный ритуал, который ни он, ни она никогда не пропускали. Сегодня, однако, Мао Ичэнь решил внести в него определенные… модификации.

И подловив момент, когда девушка уже поставила чашки на стол, но еще не уселась напротив, Демон-Лис неожиданно обнял её за талию и усадил к себе на колени.

Ошеломленная Инь Аосянь не сопротивлялась; от резкого движения платье её слегка сползло с плеча, и уловив под самым носом пьянящий аромат её обнаженной кожи, Ичэнь почувствовал, как нестерпимое желание охватывает его. Будто в неосознанности он коснулся её губами.

И тут же понял, что что-то идет не так. Плечи Бога Войны ощутимо напряглись.

— Мао Ичэнь, — холодно сказала она, — Что ты делаешь?

Слегка растерявшись от такой реакции, Король Демонов дал абсолютно честный и абсолютно дурацкий ответ:

— Целую твое тело. Тебе это не нравится?

Инь Аосянь обернулась к нему. Кажется, в первый момент резкие слова готовы были сорваться с её губ.

Но вместо этого она лишь попросила:

— Отпусти меня, пожалуйста.

Медленно, неохотно Король Демонов разомкнул объятие. Фея-Бабочка торопливо пересела на скамью и взяла чашку чая.

— По поводу прошлого вечера… — несмело начала она, но Ичэнь перебил её:

— Только не надо говорить что-нибудь вроде «это было ошибкой» или «я была сама не своя», — попросил он.

Инь Аосянь грустно улыбнулась:

— Не буду. Потому что это не так. Я была своя куда больше, чем когда-либо. И я действительно благодарна тебе за этот вечер. Но я…

Она отвернулась.

— Я не готова, — призналась она, — И мне страшно.

— Я не причиню тебе вреда, — заверил Ичэнь, — Для меня… непривычно говорить такое. Но это правда.

— Я знаю, — кивнула девушка, — И дело не в тебе. Просто когда ты схватил меня… я вспомнила «Аромат Лилии».

Мао Ичэнь задумчиво кивнул. Он не задавал вопросов. Он не пытался заверить её, что отличается от Цзюй Юаня и других завсегдатаев борделя.

Он знал, что слова в этом не помогут.

— Я дам тебе время, — сказал он вместо этого, — Раз оно тебе нужно, я дам тебе его; считай это еще одним моим подарком. Но знай: я не отступлюсь.

— Я не сомневаюсь в этом, — серьезно кивнула Аосянь, — И… пожалуй, мне нравится это в тебе.

Сместившись чуть ближе, она педантично поправила ворот его халата.

— Тебе пора на работу.

Через распахнутое окно верхнего этажа наблюдала Фея-Бабочка, как удаляется фигура в синем, пока Мао Ичэнь не скрылся из виду. Затем, улегшись на кровать, девушка прижала к груди подушку в форме ежа и констатировала:

— Инь Аосянь. Ты дура.

Страх уходил, оставляя после себя сожаление и стыд. Ведь не хотела… Не хотела она отталкивать его. Не после вчерашнего.

Не после того, как впервые за пятьсот лет по-настоящему почувствовала себя женщиной. Тогда, ночью, ей казалось, что она готова к тому, чтобы окончательно превратить их отношения собратьев по изгнанию в отношения мужа и жены. В тот момент она ждала лишь его шага.

И все-таки, в тот момент, когда он схватил её… Она будто была сама не своя.

— И что мне теперь делать? — спросила она себя, — Если я теперь скажу, что передумала, то… Нет, нельзя.

Такого унижения она не вынесет.

Инь Аосянь выдохнула. Как будто с запозданием накатило на неё вожделение. Воспоминание о ночной нежности вытесняло воспоминания об утреннем страхе. А кроме того…

Она почувствовала кое-что еще. Она почувствовала, как плещется в её духовном ядре капелька силы.

Капелька трансформированной ци.

Ни для кого в Небесном Царстве не было секретом, что ни в коем случае нельзя подпускать к себе близко Демонов-Лис. Их объятие, поцелуй, не говоря уже об интимной связи — были способами, которыми лисы высасывали из людей их духовные силы, пополняя тем самым собственные. Вчера ночью Инь Аосянь пошла на риск осознанно, — позволила Ичэню поцеловать себя, поверив в то, что он не воспользуется её доверием против неё.

Однако никогда она не слышала, никогда не могла представить, что демон будет отдавать, когда сама его природа требует забирать. Когда они с Ичэнем спасали Лоу Синь, Бог Войны видела, как он на ходу трансформирует свою ци в ту форму, в которой она будет исцелять и поддерживать, вместо того чтобы разрушать и искажать. Тогда она решила, что он делает это впервые.

Но сейчас она понимала, что это не так. Тогда он впервые делал это с Лоу Синь.

Её же ци он знал.

Рывком поднявшись, Бог Войны стремительным шагом вышла в сад. Дикий, запущенный сад, будто отражавший душу своего хозяина. Как бы ни приводила