Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

или женщин заболевает сифилисом, к ним приставлены врачи, назначенные правительством. Женщины и мальчики обступают человека со всех сторон, прохаживаются вокруг и спрашивают: «Кто из нас тебе люб?» Более того, здешние знатные люди с гордостью вопрошают: «Посетили ли вы наш Пале-Рояль? И понравились ли вам женщины и мальчики?»

Слава Богу, в землях ислама нет такого множества мальчиков и катамитов.[375]

Более поздний посетитель Парижа, египетский шейх Рифаа, излагает несколько иной взгляд на вопрос гомосексуальности. Он с интересом и одобрением отмечает, что во Франции к гомосексуализму относятся с ужасом и отвращением, до такой степени, что французские учёные, переводя с арабского любовные стихи гомоэротического содержания, меняют мужской род на женский.

Гораздо менее благоприятное впечатление произвели на него французские дамы. Он нашёл, что парижанке недостаёт скромности, а мужчине — мужественности:

Мужчины у них — рабы женщин и подчиняются их повелениям, будь те красивы или нет. Один из них сказал… женщины у народов Востока — что домашняя утварь, тогда как у франков они — избалованные дети. Франки не питают дурных мыслей о своих женщинах, хотя прегрешения этих женщин весьма многочисленны.

Рифаа далее поясняет, что, даже если недостойное поведение жены становится мужчине очевидным, подтверждено и доказано свидетелями, он прогоняет её из дома и они живут раздельно некоторое время, ему всё равно необходимо обратиться в суд и представить убедительные доказательства её проступка, чтобы получить развод.

К числу их дурных качеств относится недостаток добродетели у многих их женщин, как сказано выше, и отсутствие мужской ревности у их мужчин в тех обстоятельствах, которые вызвали бы мужскую ревность у мусульман, как, например, при общении, близости и флирте… Прелюбодеяние среди них — грех скорее второстепенный, нежели тяжкий, особенно если речь идёт о незамужних.

Шейх, тем не менее, признается, что внешность, манера держаться и даже беседа француженок произвели на него впечатление:

Француженки превосходят всех красотой, грацией, умением вести беседу и учтивостью. Они всегда выставляют напоказ свои наряды и смешиваются с мужчинами в увеселительных местах.

Шейх, как и другие мусульманские путешественники, побывал на балу и его должным образом поразили странные обычаи западного мира. Как и его предшественники, он нашёл там много странного и удивительного, но был потрясен меньше, чем они. «На балу, — поясняет он, — всегда присутствуют как мужчины, так и женщины; зажигают множество огней и расставляют стулья. Стулья предназначены в основном для того, чтобы женщины сидели, и ни один мужчина не смеет сесть, пока не сядут все женщины. Если входит дама, а свободных стульев нет, то один из мужчин встает и уступает ей место. Ни одна женщина не встанет, чтобы уступить место ей». «С женщинами, — с изумлением отмечает он, — на этих собраниях всегда обходятся более предупредительно, чем с мужчинами».

Была и ещё одна странная особенность этих западных балов. «Танец у них считается искусством… и практикуется всеми… будучи присущ элегантному мужчине и благородному человеку, и он не безнравствен, поскольку никогда не преступает границ приличий».

Шейх часто сравнивает западные явления с их египетскими соответствиями, и нередко в пользу первых. Он сравнивает актрис французской сцены с танцовщицами Египта, а театр — с мусульманским театром теней, хотя и замечает в обоих случаях, что западная форма превосходнее. Его замечания о танце весьма поучительны.

В Египте танец используют только женщины, чтобы возбуждать желание. В Париже, напротив, танец — это просто что-то вроде прыганья, без малейшего намека на безнравственность.

Это наблюдение тем более примечательно, что шейха Рифаа, как и более ранних мусульманских исследователей европейских бальных залов, поразил любопытный обычай менять партнёров.

Каждый мужчина приглашает женщину на танец, и когда танец окончен, другой мужчина приглашает её на следующий танец, и так далее. Есть особый вид танца, в котором мужчина кладет руку на талию своей партнерши и обычно придерживает её ладонью. Вообще прикосновение к женщине в любой части верхней половины тела у этих христиан не считается проступком. Чем больше мужчина преуспевает в беседах с женщинами и лести им, тем более он считается благовоспитанным.[376]

И последний комментарий от перса, отплывшего из Измира в 1838 году, о некоторых попутчиках.

На борт поднялись четыре английские девицы, весьма образованные и разумные, но безобразные и с дурными лицами. Поскольку на родине им, по-видимому, не удалось найти подходящих покупателей, они были вынуждены отправиться за границу и некоторое время путешествовали в надежде обрести мужей. Однако цели своей они не достигли и теперь возвращались домой.

В воскресенье около полудня мы высадились на острове Пире [? Сира], первой греческой земле, которой достигли. Нас продержали там двадцать дней в их карантине, который мог бы послужить образчиком преисподней. Четыре девы (как они утверждали) были нашими товарками по карантинным строениям, где Аджюдан-баши оплачивал их проживание. Одной из них повезло, и она нашла дюжего молодого грека, нашего попутчика на корабле, с которым до того обменивалась тайными знаками и сигналами. Теперь они сблизились и стали жить вместе.[377]

Некоторые из дипломатических гостей высказываются о посещённых ими городах и иногда сравнивают их со своими. Мехмед Эфенди замечает:

Париж не так велик, как Стамбул, но здания здесь в три, четыре, а то и в семь этажей, и на каждом этаже живёт целая семья. На улицах видно великое множество людей, потому что женщины всё время переходят из одного дома в другой и никогда не сидят дома. Из-за этого смешения мужчин и женщин внутренний город кажется более многолюдным, чем на самом деле. Женщины сидят в лавках и ведут дела.[378]

Мусульманские путешественники из Северной Африки, Индии, а также с Ближнего Востока отмечают роль женщин как лавочниц в западных городах и их повсеместное присутствие.

В целом эти мусульманские путешественники, даже в конце XVIII и начале XIX века, не проявляют большого интереса к внутренним делам Европы. Даже Азми, посетивший Пруссию в 1790 г., мало любопытствовал о предметах, выходящих за рамки его миссии, и с раздражением замечает об «одной из необычайных практик Европы» — стараться показывать гостям из других стран замечательные достопримечательности своих городов, тем самым отвлекая и задерживая их и заставляя тратить деньги на бесполезное продление своего пребывания. Из мусульманских гостей, путешествовавших на Запад вплоть до начала XIX века, лишь один, Мирза Абу Талиб-хан, сколько-нибудь подробно вникал в эти предметы.[379] Примечательно, что