Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

странах, которыми они правили. Некоторая мера терпимости к религиям подвластного большинства была, таким образом, административной и экономической необходимостью, и и большинство мусульманских правителей мудро это понимало. Европа, в целом, не была подвержена таким ограничениям. В одной европейской стране, где возникла сходная проблема, — в Испании, — за нетерпимость Реконкисты пришлось заплатить дорогую цену: страна обеднела из-за изгнания мавров и евреев.

Между двумя цивилизациями существует и важное различие в том, насколько они были друг другу интересны и какое любопытство вызывали. По сравнению с огромным разнообразием народов и культур в исламском мире франкская Европа в Средние века, должно быть, казалась местом весьма однообразным. По сути, это был регион одной религии, одной расы и, в большинстве своём, одной культуры. Для каждого из немногих крупных общественных классов существовал один вид одежды. Всё это разительно контрастирует с калейдоскопическим многообразием рас, вероисповеданий, костюмов и культур в мире ислама. Франкский христианский мир даже дорожил своим единообразием; во всяком случае, он, по-видимому, с трудом терпел или принимал какие бы то ни было отклонения и тратил много сил на преследование еретиков, ведьм, евреев и прочих, отступавших от нормы.

Единственное, в чём Европа предлагала большее разнообразие, — это языки. В отличие от арабоязычного мира, где арабский был единственным языком религии, торговли и культуры, сокровищницей знаний прошлого и инструментом для ведения дел настоящего, Европа пользовалась множеством разных языков — как для религии и учёности, так и для повседневных нужд. Классическое наследие Европы и Священное Писание христианства существовали на трёх языках — латыни, греческом и иврите, — к которым можно добавить и четвёртый, арамейский, если учесть арамейские книги Ветхого Завета. Европейцы, таким образом, с ранних пор привыкли к необходимости изучать и осваивать трудные языки помимо собственных родных наречий и, более того, признавать, что существуют внешние источники мудрости, записанные на чужих языках, доступ к которым требовал их изучения. У арабов дело обстояло совсем иначе: для них собственный язык был одновременно языком Писания, языком классической учёности и языком повседневных дел, а потому никто не ощущал и не помышлял о необходимости учить какой-либо другой.

В Европе говорили на множестве разных языков, и полезность каждого из них была ограничена. Поэтому европеец с детства знал, что ему нужно учить языки, чтобы объясняться с соседями или путешествовать ради учёбы или торговли. Самое же главное — ему приходилось учить языки, чтобы обрести серьёзное понимание религиозного или, по сути, любого иного знания. Даже сегодня, если южный берег Средиземного моря знает лишь один письменный язык — арабский, — то на северном берегу их насчитывается почти дюжина.

В мусульманских, и особенно в арабских, землях города представляли бесконечное разнообразие типов, обогащённое возвращавшимися путешественниками, гостями, рабами и купцами, прибывавшими из далёких стран Азии, Африки и даже Европы. Появление людей в диковинных нарядах и с непривычными чертами лица не вызывало любопытства в великих метрополиях Ближнего Востока, где подобное было обычным делом. Не существовало ничего похожего на то необычайное любопытство, которое проявляли жители одноцветных столиц Европы при виде марокканских, османских, персидских и прочих экзотических гостей в своей среде.

Это жадное, часто бесцеремонное любопытство отмечали многие мусульманские гости Европы. В начале XVIII века османский посол Мехмед Эфенди был поражён странным поведением европейцев, которые преодолевали большие расстояния, часами дожидались и терпели немалые неудобства лишь ради того, чтобы удовлетворить своё любопытство зрелищем турка. Слово, переведённое как «любопытство», — хырс, значение которого точнее было бы передать как нетерпеливое желание, жадность или алчность.[383] Азми Эфенди, остановившись в Кёпенике по пути в Берлин в 1790 году, замечает: «Поскольку за тридцать лет от нашей Высокой Султанской державы в Берлин не было отправлено ни одного посла, жители Берлина не могли сдержать нетерпения до нашего прибытия в город. Невзирая на зиму и снег, и мужчины и женщины прибывали в экипажах, верхом и пешком, чтобы посмотреть на нас и разглядеть, а затем возвращались в Берлин».[384] Азми отмечает, что на всём пути от Кёпеника до Берлина толпы зевак стояли по обе стороны дороги. В столице толпа была ещё многочисленнее. Васиф описывает сходные сцены при своём въезде в Мадрид.[385] Большинство других гостей были впечатлены и немало польщены тем интересом, который побуждал людей к немалым хлопотам и даже к уплате изрядных сумм лишь ради того, чтобы поглазеть на них. Такого рода любопытство было им очевидно совершенно незнакомо и трудно поддавалось описанию.

На более ранних стадиях различие в отношении двух культур можно было бы приписать тому, что одной было чему учиться, а другой — что предложить. Но уже к концу Крестовых походов это объяснение перестаёт быть достаточным, а к концу Средневековья становится ясно, что мы имеем дело с одним из самых фундаментальных различий между двумя обществами.

Начать с того, что Европа разделяла общее отсутствие любопытства к чужеземным народам. Разумеется, были исключения. Геродот, предполагаемый Отец Истории, писал и о варварах, и о греках, и о древних, и о недавних временах. Не умея читать восточные письмена, он добывал сведения, путешествуя и расспрашивая на Востоке. Много веков спустя другой европеец, Вильгельм (ум. 1190), архиепископ Тира в Латинском королевстве Иерусалимском, написал историю соседних мусульманских монархий. Он тоже находил источники на Востоке и, зная арабский, был способен даже читать оригинальные тексты.

Но подобные исследователи чужеземной истории были редкостью. Большинство европейских историков, как древних, так и средневековых, ограничивались людьми и событиями собственных стран и, как правило, собственного времени. По‑видимому, именно этого и желали их читатели. У Геродота в классической историографии нашлось мало подражателей, и в целом его скорее осмеивали, нежели восхищались им. Историю крестоносцев на Востоке, написанную Вильгельмом Тирским, читали широко и даже перевели на французский; его история мусульман, насколько известно, не сохранилась ни в одной рукописи.

Может показаться странным, что классическая исламская цивилизация, которая на ранних этапах столь сильно подверглась греческому и азиатскому влиянию, столь решительно отвергла Запад. Но этому можно предложить возможное объяснение. Пока ислам ещё расширялся и оставался восприимчивым, Западная Европа почти ничего не могла предложить и, напротив, скорее тешила мусульманскую гордость зрелищем культуры зримо и ощутимо низшей. Более того, сам факт, что она была христианской, заранее лишал её доверия. Мусульманское учение о последовательных откровениях, кульминацией которых стала последняя миссия Мухаммада, побуждало мусульман отвергать христианство как более раннюю и несовершенную форму того, чем сами они обладают в его окончательном, совершенном виде, и, соответственно, пренебрегать христианской мыслью и христианской цивилизацией. После первоначального воздействия восточного