Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

он происходил из страны, испытавшей прямое воздействие Запада. В течение XIX века мусульманские гости из ближневосточных стран также находили причины продлить своё пребывание и расширить круг своих интересов.

XII. Заключение

Во время французской оккупации Египта в конце XVIII века египетский историк аль-Джабарти посетил библиотеку и исследовательский центр, которые французы устроили в заброшенном мамлюкском дворце в Каире. Он отметил, что они собрали большую и хорошо укомплектованную библиотеку, куда приходили читать даже простые французские солдаты, и — что ещё более примечательно — куда мусульман охотно, даже с нетерпением приглашали:

Французы бывали особенно рады, если мусульманский посетитель проявлял интерес к наукам. Они тотчас начинали разговаривать с ним и показывали всевозможные печатные книги с изображениями частей земного шара, животных и растений. Были у них и книги по древней истории …[380]

аль-Джабарти посещал библиотеку несколько раз. Ему показывали книги по исламской истории и по исламским наукам вообще, и он с изумлением обнаружил, что у французов есть собрание арабских текстов, а также множество мусульманских книг, переведённых с арабского на французский. Он заметил, что французы «прилагают огромные усилия, чтобы выучить арабский язык, как литературный, так и разговорный. В этом они трудятся день и ночь. И у них есть книги, специально посвящённые всевозможным языкам, их склонениям и спряжениям, а также их этимологии». Эти труды, замечает аль-Джабарти, «позволяют им легко и очень быстро переводить на свой язык всё, что они пожелают, с любого языка».[381]

аль-Джабарти сделал открытие — он узнал о существовании европейского востоковедения. Его удивление понятно. К концу XVIII века, когда произошло первое современное европейское вторжение на арабский Восток, европейский исследователь Ближнего Востока уже располагал обширной литературой. В Европе было напечатано около семидесяти книг по арабской грамматике, около десяти — по персидской и около пятнадцати — по турецкой. Из словарей насчитывалось десять для арабского, четыре для персидского и семь для турецкого. Многие из них были не просто учебниками и вспомогательными пособиями, основанными на местных трудах, но представляли собой оригинальный и значительный вклад в науку.

По другую сторону не было ничего сопоставимого. Для араба, перса или турка не существовало ни одной грамматики или словаря какого-либо западного языка — ни в рукописи, ни в печатном виде. Лишь значительно позже, в XIX веке, появляются первые попытки создания грамматик и словарей западных языков для ближневосточных пользователей. Когда они наконец возникают, самые ранние образцы обязаны своим появлением в основном империалистическим и миссионерским инициативам. Первый двуязычный словарь арабского и европейского языка, составленный носителем арабского, был опубликован в 1828 году. Это была работа христианина — египетского копта, — «пересмотренная и дополненная» французским ориенталистом и, согласно предисловию автора, предназначавшаяся скорее для нужд западных людей, нежели арабов.[382] Мысль о том, что арабам могут понадобиться такие словари, судя по всему, никому не приходила в голову ещё очень долго.

Европейский исследователь Ближнего Востока находился в лучшем положении, чем его ближневосточный собрат, не только в том, что касалось доступности языковых пособий. К концу XVIII века в его распоряжении уже имелась обширная литература по истории, религии и культуре мусульманских народов, включая издания и переводы текстов, а также серьёзные научные исследования. Во многих отношениях западная наука о Ближнем Востоке уже превосходила науку самих ближневосточных народов. Европейские путешественники и археологи начали процесс, которому предстояло привести к обнаружению и расшифровке памятников древнего Ближнего Востока и возвращению народам региона их великого, славного и давно забытого прошлого. Первая кафедра арабского языка в Англии была основана сэром Томасом Адамсом в Кембриджском университете в 1633 году. Там и в аналогичных центрах в других западноевропейских странах огромные усилия творческой научной работы были направлены на изучение древних и средневековых языков, литератур и культур региона; и значительно меньше — на современные и текущие вопросы. Всё это разительно контрастирует с почти полным отсутствием интереса, проявляемого жителями Ближнего Востока к языкам, культурам и религиям Европы. Лишь Османское государство, ответственное за оборону и дипломатию, а следовательно, и за отношения с государствами Европы, находило необходимым время от времени собирать и обобщать кое-какие сведения о них. Как показывает отчёт об их изысканиях, вплоть до второй половины XVIII века эти сведения были обычно поверхностны, зачастую неточны и почти всегда устаревши.

Ощущение безвременья, того, что ничто по-настоящему не меняется, является характерной чертой мусульманских сочинений о Европе — как, впрочем, и их сочинений о других временах и местах. Врач или учёный довольствуется переводом книги по медицине или науке, написанной 50 или 100 лет назад. Кятиб Челеби, пишущий о христианской религии в 1655 году, опирается на средневековые полемические сочинения, не беспокоясь о переменах, которые могли произойти в христианской религии за истёкшие полтысячелетия, и без упоминания Реформации, религиозных войн или даже раскола между Римом и Константинополем. В том же духе османский историк начала XVIII века Наима отождествляет европейские государства своего времени со средневековыми крестоносцами и отрицает необходимость их подробного обсуждения, а турецкий художник конца XVIII века, стремясь изобразить костюм европейских женщин, опирается на модели XVII века.

Чем объясняется такое различие в отношении двух обществ друг к другу? Разумеется, его нельзя приписать большей религиозной терпимости со стороны европейцев. Напротив, христианское отношение к исламу было куда более фанатичным и нетерпимым, чем отношение мусульман к христианству. Причины этой большей мусульманской терпимости отчасти богословские и исторические, а отчасти практические. Пророк Мухаммад жил примерно шестью веками позже Иисуса Христа. И для христиан, и для мусульман их собственная религия и их собственное откровение представляли собой последнее слово Бога, обращённое к человечеству. Но хронология порождала различие в их взаимном восприятии. Для мусульман Христос был предтечей; для христиан Мухаммад был самозванцем. Для мусульман христианство было ранней, неполной и устаревшей формой единственной истинной религии и, следовательно, содержало элементы истины, основанные на подлинном откровении. Поэтому христиане, как и иудеи, имели право на терпимость со стороны мусульманского государства. Для христианина, имевшего дело с последующей религией, такая позиция была богословски невозможна. Христианам было достаточно трудно терпеть иудаизм, на который они могли бы смотреть так же, как мусульмане смотрели на христианство. Терпимость к исламу означала бы для них признание откровения после Христа и писаний, появившихся позже Евангелий. На такое признание они не были готовы пойти.

Были и некоторые практические соображения. Ислам пришёл в преимущественно христианский мир, и долгое время мусульмане составляли меньшинство в