Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал

обиход русской поэзии гекзаметр, наш родной, шестистопный дактило-хореический гекзаметр, то и тогда ему было бы обеспечено почётное место в пантеоне отечественной литературы. Что бы делали без Тредиаковского Гнедич и Жуковский? Так бы и продолжили мучить несчастного Гомера александрийским стихом.

Да, как видно, и Пушкину гекзаметр тоже служил верой и правдой.

Кое странное пианство

К пению мой глас бодрит!

Франция дала миру понятие «проклятые поэты». Но проклятие у них получилось какое-то слишком культурное, не без изящества и артистизма: «О, Пари! Шан зализе!» – чувствуется половая распущенность и некоторое религиозное вольнодумство. Российский же идеал проклятого поэта создал Тредиаковский, человек строгих правил, стойкой веры и удивительной работоспособности. Вот уж чью дикую судьбу нельзя объяснить ничем, кроме проклятья. Его чернила становились для него же ядом, его труды вызывали – нет, не насмешки – дикий хохот. Нищета его была не для красного словца в стихотворении, а настоящая: голодная и холодная. Он не умел возвышаться над обидами, но шёл по ним, не сворачивая, шёл, раздирая одежды и кровавя ступни.

Русские поэты по-разному достигают Парижа. Тредиаковский дошёл пешком – так велика была жажда учиться, так гола была нищета. Ломоносов добрался до Москвы с куда большим комфортом.

Всем хорошо было силлабическое стихосложение, но в его русском изводе уж больно всё выходило похожим на прозу: для того чтоб отличить, нужен был изощрённый в поэзии слух и достаточно текста. Новая метрика, введённая Тредиаковским, сразу показывала, что есть что: вот вам поэзия, а вот – проза; не перепутаешь. Силлабические вирши Тредиаковский называл прозаическими или польскими строчками. Силлабика воспринималась как нечто завозное, чужеродное, польское; русскому языку нужна была собственная, соприродная метрика, одновременно новая и исконная.

Первой теоретической работой по русскому стихосложению стал «Новый и краткий способ к сложению российских стихов», где Тредиаковский не только теоретизировал, но и дал разнообразные образцы новых стихов. Настоящий учебник русской поэзии.

После того, что сделал Тредиаковский, легко было прийти Ломоносову и добавить к уже существующим хореям свои ямбы.

Реформу русского стиха часто называют реформой Ломоносова – Тредиаковского, но куда справедливее было бы Тредиаковского – Ломоносова.

«Всякая стопа сама в себе ни благородна, ни нежна, но по речам, какими она состоять имеет, будет или нежна, или благородна…» – писал Тредиаковский, отрицая то, что сейчас называют семантическим ореолом метра.

Некоторые свои филологические трактаты Тредиаковский, пытаясь заинтересовать стороннюю публику, уснащал шутками, прибаутками, так что учёные собратья пеняли ему на балагурство. Это было началом научно-популярной литературы.

Русские поэты по-разному достигают Парижа. Тредиаковский дошёл пешком – так велика была жажда учиться, так гола была нищета. Ломоносов добрался до Москвы с куда большим комфортом.

Екатерина ввела при дворе штраф за мелкие провинности перед этикетом или перед чистотой языка: уличённый должен был прилюдно прочитать наизусть несколько строк из «Тилемахиды» и выпить стакан холодной воды. Императрице почему-то казалось это действительно смешным, остальные ухахатывались по большей части из верноподданнических чувств. Бойкое, поверхностное остроумие ничего не прощало медленному, но глубокому уму. Россия потешалась над своим поэтом, над человеком, благодаря чьим усилиям русский язык смог стать языком великой литературы.

Душа моя, спрячь всю мою скорбь хоть на время.

Вот кого можно было бы назвать «тридцать три несчастья». Погорел Тредиаковский, правда, всего трижды, бит был и того менее – дважды.

Было в судьбе Тредиаковского какое-то явное тяготение к католицизму. Обучение он начал у капуцинов, потом несколько лет был студентом в Сорбонне; ходили неясные слухи, что Тредиаковский участвовал в переговорах о воссоединении христианских церквей, вся история с Ледяным домом была с отчётливым душком иноверия: князь Голицын стал женихом на шутовской свадьбе в наказание за то, что перешёл в католичество.

С лёгкой руки Тредиаковского в русской культуре появился первый роман, пусть и переводной. «Езда в остров любви» начинала в России светскую, развлекательную литературу. Потом были «Аргенида» Барклая и «Приключения Телемака» Фенелона.

Тредиаковский перевёл историю Роллена, фундаментальный тридцатитомный труд, излагавший все бывшие на тот момент знания об Античности. Это настоящий подвиг во имя просвещения.

Тредиаковский был первым русским переводчиком, кто подошёл к делу профессионально, чьи переводы были не просто более или менее точными подстрочниками, а переложениями подлинника на новый язык. Много сделал Тредиаковский и для теории перевода.

Пора бы уже убрать с вывески Института иностранных языков нелепое и неуместное имя Мориса Тореза и по заслугам назвать университет именем Василия Тредиаковского.

Взаимная ненависть Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова была чрезвычайно плодотворной, она стала питательной средой, на которой развилась русская поэзия и выросла критика. Одним из результатов спора стала книжка «Три оды парафрастические псалма 143, сочинённые через трёх стихотворцев, из которых каждый одну сложил особливо». Кто победил в их споре? Лучшим теоретиком стиха и вообще филологом был Тредиаковский, лучшим поэтом – Ломоносов.

«Его (Тредиаковского) филологические и грамматические изыскания очень замечательны. Он имел о русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков», – писал Пушкин.

Здравствуйте, женившись, дурак и дура…

Бойкое, поверхностное остроумие ничего не прощало медленному, но глубокому уму. Россия потешалась над своим поэтом, над человеком, благодаря чьим усилиям русский язык смог стать языком великой литературы.

Творческая сила на время превозмогла стихию, создала то, чего не должно было быть. И всё это ради пакостного представления.

Правление Анны Иоанновны запомнилось тем, что при восхождении на престол она порвала кондиции, то есть первый вариант российской Конституции, а незадолго до смерти устроила шутовскую свадьбу в Ледяном доме. Такое вот несчастное царствование, два самых ярких события которого позорны. Но всё не так однозначно. Бродский любил повторять: «Главное – величие замысла!» Когда шутовство переходит все мыслимые границы, оно становится уже величественным. Ледяной дом стал символом эпохи, символом России, да не всей ли истории человечества вообще? Творческая сила на время превозмогла стихию, создала то, чего не должно было быть. И всё это ради пакостного представления.

Тредиаковский не только сочинил своеобразную эпиталаму, но и сам её исполнил, то есть стал полноправным участником действа. Тредиаковского стыдили за участие в величайшем российском перформансе, а зря. И стихи у него по этому случаю получились хорошие. К сожалению, привести их в статье нельзя, потому как у нынешних авторов нет той свободы, которая была у Тредиаковского.

По преданию, последними словами Анны Иоанновны были обращённые к Бирону: «Не бойсь!» Бирон не услышал и всё потерял. А