Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

Авель, Христос, Гервасий и Протасий, Ианнуарий, кровоточащие тела, даже «временно воскрешенные» младенцы и – неизбежно – вампиры, особенно те, которые «жаждут мести». Будто бы в самом деле в начале всего была только кровь. Первооснова бытия. А ведь, если честно, это лишь органическая жидкость. Гумор. Однако же она никак не отпускает человеческое воображение – вероятно, из‑за своей символической двойственности: жизнь и смерть. И из‑за чего-то, что, кажется, происходит в нашем мозгу, когда мы видим красный цвет29. Именно этот цвет запускает бесконечный поиск смыслов. Вот только сохранила бы кровь свою многогранную символику, если бы в ходе эволюции она стала, скажем, цвета индиго?

Святые или вампиры?

С тех пор прошло немало времени. И уже в начале XVIII века, в разгар великих вампирских эпидемий, Церковь разработала сложные и централизованные процедуры канонизации, в числе прочего предусмотрев создание медицинской комиссии для осмотра тела – «кандидата в святые»30. Останки тех, кого еще только собирались канонизировать, нередко становились объектом стихийного и не всегда санкционированного поклонения, в ходе которого применялись незамысловатые танатоэстетические процедуры31. Также бывали случаи, когда, как в Силезии и Моравии, подражая римским проверкам, люди создавали собственные «фабрики вампиров». Так рождались новые и новые волны страха и беспокойства. В этом контексте важно отметить, что в католическом XVIII веке окружение человека по-прежнему играло ключевую роль. Допустим, кто-то при жизни был скромным и незаметным. Затем он умер, но его тело, к примеру, не окоченело. Если этот человек был священнослужителем, то речь вполне могла зайти о его святости32. Но если он сгинул в каком-нибудь захолустье рядом с «фабрикой вампиров» – увы, все сочли бы его упырем33.

Впрочем, последний вариант был скорее исключением. Католический мир, с некоторыми оговорками, принадлежал к «Европе чудес»: здесь вампиры появлялись лишь на периферии – там, где контроль Рима оказывался значительно слабее. Пользуясь точным определением Саймона Дитчфилда, можно утверждать, что «размышление со святыми» занимало львиную долю мифологического сознания католиков, редко опускавшегося до вампирских фантазий и двусмысленных трактовок34. По другую сторону баррикад была «Европа знамений» – протестантские земли, где, после исчезновения святых и чудес как основы фантастического нарратива, оставалось лишь жить «с мыслью о демонах», как отмечал Стюарт Кларк35. А также – добавим – с мыслью о прочих сверхъестественных и бесконечно древних причинах событий. В Европе без святых представление о том, что мертвец может бродить в реальном теле или в виде призрака, не казалось таким уж абсурдным. При этом, разумеется, нетленность останков благочестивых людей не вызывала особого интереса. Католики насмехались над протестантами: «Глупцы вы! Нашли нетленное тело – и решили, что это нежить». А протестанты отвечали: «Нет, это вы глупцы! Нашли нетленное тело – и решили, что это святой».

И кто из них был прав? Возможно, никто. Или же – и те и другие, ведь в регионах, в основном православных, но также и в грекокатолических, где происходили самые тревожные события, нетленность признавалась как у святых, так и у вампиров и им подобных. Это была «третья Европа» – «чудес и знамений одновременно», где разница между ними, без централизованного органа, способного их различать, могла казаться не более чем языковой условностью. Словом, весьма искусственное разделение. Уверены ли мы, что за пределами церковных комиссий, то есть, по сути, человеческих решений, вообще есть разница между чудом и знамением? В любом случае это была Европа, где перед нетленными телами традиционно воцарялась неясная, пугающая мысль о нуминозных силах. И силы эти, в местах, куда не дотягивалась теология и где сам дьявол оставался лишь одним из множества персонажей густонаселенного магическо-религиозного воображения, могли менять имена и свойства – от общины к общине.

Повторим: речь идет о нетленности или ее видимости. Но как быть с тем, что, к примеру, православные тимпаниосы выглядели черными и раздутыми, как барабаны? Не очень соответствует представлениям о не тронутом разложением теле36. Все так. Но в Греции, напротив, положительным знаком считались полностью свободные от плоти, светлые кости. Однако по мере продвижения вверх по Балканам, к Украине и далее в Россию именно нетленность – полная или частичная – порождала оба вида фантазий. Из-за этого внешне, а часто и благодаря отсутствию «запаха смерти» вампир становился практически неотличим от святого. Арнольд Паоле, воющий мертвец из Медведжи, был, по свидетельствам, обнаружен «целым и нетленным (vollkommen und unverwesen)». А уж сколько есть рассказов о вампирах и вампироподобных существах, найденных в могилах с такими свежими и гибкими телами, что казалось, будто они всего лишь спят.

Если обобщить, то на большей части славянских православных территорий дела обстояли более-менее одинаково. В средневековой Сербии, например, нетленность всегда была обязательным условием признания святости, которая настолько строго регулировалась, что включала лишь две категории святых – королей-монахов и князей-архиепископов. Известен занятный случай из XIV века, когда король Сербии Стефан Драгутин, отличавшийся смиренным нравом, запретил осмотр своего тела после смерти, не желая становиться святым. Однако освидетельствование все же провели и причислили короля к лику святых37. Исследовательница славянского мира Гейл Ленхофф увидела в этом внимании к нетленности наследие полемики с язычниками, уничтожавшими тела, а также (по крайней мере, в Киевской Руси) стремление к «гипервалидации» своих реликвий, которые должны были демонстрировать не только красивые целые кости, но и нетронутую плоть38. Возможно, в этом же кроется и более глубокое восприятие силы нетленных тел. Той силы, из‑за которой подобные тела изначально могли подвергаться кремации. Эта древняя традиция, пройдя через эпоху святых-вампиров, воплотилась, можно сказать, в бальзамировании героев русской революции. Достаточно вспомнить «мумию» Ленина.

Впрочем, загадка слишком хорошо сохранившихся тел волновала всех. Начиная, конечно, с Русской православной церкви, которая, в отличие от Римско-католической, вплоть до XVIII века не имела стандартизированных процедур канонизации. Хотя при этом нетленным телам в ее сознании придавалось даже большее значение: часто именно нетленность была первичной и «создавала» святого, а не святость порождала нетленность. Последняя напрямую связывалась с прижизненным воздержанием святого, его способностью противостоять искушениям, а также с его посмертной чудотворной силой. В результате на русских землях при случайном обнаружении хорошо сохранившихся останков человека, о котором все давно забыли, можно было задаться справедливым вопросом: это святой или упырь?39

8 июля 1647 года* кузнец Евстафий (Осташко) Трофимов, служивший у воеводы Архангельска, основал культ. Однажды он копал яму для наковальни и наткнулся на человеческие останки. Кузнец в ужасе убежал, но в тот же вечер заболел – так сильно, что не мог даже пошевелить рукой. Но потом, собравшись с духом, из последних сил Евстафий вернулся к останкам и отслужил панихиду. Внезапно ему сделалось лучше, хотя он уже и был при смерти, и кузнец решил, что такая сила могла исходить лишь от духа, исполненного благодати. Следовательно, найденное тело принадлежало святому. Молва о новообретенном угоднике Божьем разнеслась мгновенно, и в последующие дни «святой» стал творить чудеса и являться в видениях. Его перенесли в церковь, что фактически означало местную канонизацию. Когда в ноябре следующего года в церковь прибыла следственная комиссия, культ уже укрепился, однако имя святого так и не было установлено. Тело его, судя по всему, оказалось не таким уж нетленным, как утверждалось, и установить его удалось только на основе видений, в которых он являлся местным жителям: «светлотою одеянный, власы чермены, брада в просед велика, возрастом велик же»40.

Историк Ева Левин собрала досье с десятком подобных стихийных культов на территориях современной России, показав, что каждый новоявленный святой неизбежно вызывал сомнения: святой он в самом деле или упырь? Сомнения же эти разрешались лишь