Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

костей и верил, что слова его Церкви – истина в последней инстанции. Далекий от «Персидских писем» Монтескьё, он ни в малейшей степени не мог допустить «антропологического» подхода к пониманию тех или иных явлений бытия. Потому он и не видел смысла в поверьях, рожденных в других конфессиях и культурах, а уж тем более не осознавал, что эти истории – по аналогии – могли ставить под сомнение и его собственные убеждения. Впрочем, иного от него и не стоило ожидать. Показателен его подход к вере в нетленность тел отлученных от церкви:

Убеждение современных греков, будто тела отлученных не разлагаются в могилах, не имеет ни исторических, ни богословских оснований. Также нет тому и исторических свидетельств. Вероятно, это выдумка греков-раскольников, желающих оправдать свой разрыв с Римской церковью. Древние христиане, напротив, считали нетленность тела возможным признаком святости55.

Иными словами: нетленность отлученных? Нет, потому что нет. Нетленность святых? Да, потому что да. Или потому что так было «испокон веков» (хотя, как мы видели, лишь с определенного момента). В другом месте он добавлял:

Примеры, приведенные греками, либо ничего не доказывают, либо доказывают слишком много. Были ли эти нетленные тела действительно отлучены? Если нет – их сохранность ни о чем не говорит. А если да – нужно еще доказать, что не было иных причин их нетленности, чего сделать невозможно56.

Этот фрагмент демонстрирует логическую хватку Кальме, когда он критикует чужие верования. Легко, указывал он, найти нетленное тело и объявить его телом отлученного, даже не проверив иные возможные причины. Жаль только, что он, знаток церковной истории, забывал, как часто сама Церковь объявляла нетленность (или хотя бы сохранность костей) признаком святости – и задним числом подгоняла «житие» под нужные ей критерии57. Еще печальнее, что он не знал (или не хотел знать), как в те самые годы, когда он писал свой труд, епископальный собор в Оломоуце приказывал сжигать тела людей – даже детей! – которые при жизни не совершили ничего дурного, лишь потому, что после смерти у них не наступало трупного окоченения. А вовсе не потому, что они являлись пировать с живыми родственниками, предрекая им скорую смерть58.

Погребенные заживо!

«Я открыл глаза. Кругом тьма, непроглядная тьма. Я знал, что припадок кончился. Знал, что кризис давно миновал. Знал, что теперь я вполне владею способностью зрения. И все-таки кругом была тьма – кромешная тьма, полное, совершенное отсутствие света, ночь, которая никогда не проходит. Я попытался крикнуть: губы мои и пересохший язык судорожно зашевелились, но никакого звука не последовало; мои легкие, точно придавленные целой горой, сжимались и трепетали вместе с сердцем при каждом мучительном и прерывистом вздохе. Я попробовал открыть рот, чтобы крикнуть, но почувствовал, что челюсти мои подвязаны, как у покойника». Отчаяние. Всеохватное отчаяние того, кто осознает, что погребен заживо. Так Эдгар Аллан По в знаменитом рассказе 1844 года «Преждевременное погребение» описывал этот ужас*, 59. Конечно, рассказ По – литературный вымысел, но он отражал реальную фобию, охватившую Западную Европу, почти одновременно с первыми сообщениями о вампирах. Эти страхи настолько переплелись, что многие задавались вопросами: а что, если вампиры вовсе не мертвецы, а люди, ошибочно признанные умершими, заживо погребенные, а затем пробудившиеся в могилах? Что, если они – живые, но изможденные и обезумевшие, поднялись из земли, а их принимают за выходцев с того света?60 «Их кровь, свежая и алая, гибкость конечностей, крики, которые они издают, когда им пронзают сердце или отрубают голову, – все это доказывает, что они еще живы»61. Даже такие теории, предлагавшие рациональное (и не важно – верное или нет) объяснение вампиризма, привлекли внимание Кальме. Он искал ответы, но с позиций своего, особого рационализма.

О мнимой смерти и преждевременных погребениях говорили если не всегда, то с очень давних пор. Прекрасная героиня «Повести о Херее и Каллирое» Харитона Афродисийского (I–II века н. э.) считается, пожалуй, первой в западной литературе, кому выпал жуткий жребий – быть погребенной заживо62. С веками эта тема сделалась очередным литературным приемом, запускающим сюжет в самых разных жанрах. Однако с середины XVIII века истории о трупах, у которых обнаруживали следы посмертного пробуждения – царапины на крышках гробов, скрюченные конечности, – стали восприниматься уже не как вымысел, а как реальные события. Конечно, в зависимости от региона менялась и частота возникновения этих историй. Но факт остается один: в них верили63.

Именно в Париже эти истории получили новый поворот. В 1740 году знаменитый датский анатом, поселившийся во Франции, Жак-Бенинь Винслоу (Якоб Винслов) опубликовал краткий «Медико-хирургический трактат», где, изучив известные случаи преждевременных захоронений, объявил разложение единственным достоверным признаком смерти. Вскоре его труд был переведен на французский врачом и латинистом Жак-Жаном Брюйе д’Абленкуром, который дополнил его обширной «Диссертацией о ненадежности признаков смерти и злоупотреблениях бальзамированием и преждевременными погребениями». Книга разлетелась мгновенно. Более того, с 1742 по 1749 год она разрослась до тысячи страниц: в нее вошли самые невероятные и жуткие случаи, которые автор проанализировал и подтвердил64.

На фоне столь болезненного интереса к вампирам и погребенным заживо разгорелись жаркие споры65. Как бы ни развивалась дискуссия, в итоге общество сошлось на том, что мнимая смерть – не исключение, а правило. Умирание – не мгновенный акт, а процесс, включающий «промежуточную смерть», теоретически обратимую. Как, по мнению некоторых, случилось и со смертью Христа, который столь скоро воскрес66. Если раньше люди не замечали этого пограничного состояния, то лишь потому, что обычно оно длилось мгновения. Но все же в некоторых случаях «умирание» затягивалось на дни или даже месяцы, подвергая человека риску быть погребенным заживо67.

Так зародилась социальная фобия, которая за полтора века распространилась из Франции в Германию, Англию и США. Проявлялась она по-разному: завещания, обязывающие наследников удостовериться в смерти завещателя хирургическим путем68; предложения ввести кремацию или Herzstich (прокол сердца) – метод, изначально направленный против «оживших мертвецов», но убивающий и тех, кто мог находиться в состоянии мнимой смерти, избавляя их от страшного пробуждения в могиле69; «дома ожидания», где бы трупы оставляли на время, наблюдая за признаками жизни, пока разложение не подтверждало бы окончательную смерть70; «безопасные гробы» с механизмами, поднимавшими флажок или звонившими в колокольчик при малейшем движении «покойника»71; гротескные методы «реанимации» – от клизм с табачным дымом до электрических разрядов, пытавшихся вернуть к жизни тех, у кого не было на то ни малейшего шанса72. Мы начали с Дракулы, а пришли к Франкенштейну.

То, что успех «Трактата» Кальме и «Диссертации» Брюйе д’Абленкура совпали по времени, не случайно. Оба текста во многом породили и укрепили фобии эпохи, сделавшись, если можно сказать, «готикой до готики». XVIII век стал временем антропологического перелома в восприятии смерти. Развитие гигиены, наука, рационализм – все это привело к тому, что указом Наполеона, известным как Эдикт Сен-Клу 1804 года, мертвых изгнали из городов живых73. Наконец-то они обретали собственные города.

Учреждение загородных кладбищ стало высшим выражением кризиса отношений со смертью и одновременно главным инструментом проработки страхов в XIX веке. По крайней мере, для тех самых «буржуазных» слоев общества – основных читателей Кальме и д’Абленкура, – для которых определяющими оказались перспективы, открытые Просвещением, и надежды, внушенные оптимистичными научными изысканиями, позволявшими предположить, что момент смерти возможно отсрочить. Вероятнее всего, на городских буржуа повлияли дальнейшее осознание своего «я»