Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

объясняли болезнью, искажающей восприятие тех, чьи земли захватили европейцы. Как отмечает эксперт по вампирской и демонической литературе Эрик Батлер, это была «медикализация колониальной политики»126. Проще говоря: я захватил твою землю и узнал, что ты видишь духов. И для меня это означает, что ты не только ниже меня по социальному статусу, но еще и болен. К тому же, возрождая идеи Гиппократа, медицина тогда «открыла», что болезни могут быть привязаны к определенным местностям из‑за «воздуха, почв и вод», то есть из‑за специфических условий среды и образа жизни. Так зарождалась «медицинская география», предшественница эпидемиологии127.

Итак, вампиризм объявили болезнью, подтверждая такой вывод тем, что измененное состояние людей в определенных географических локациях влияет на их воображение. Сначала говорили о «магической эпидемии»128. Позже гипотезы обрели большую конкретность и наукообразность. Когда стало ясно, что проблема не в предполагаемой нетленности трупов, а в том, что они якобы являлись мучить живых, внимание переключилось на невропатологию: как можно видеть то, чего нет? Одни предполагали, что всему виной галлюциногенные травы129. Другие, с большим успехом, винили чуму рогатого скота: зараженное мясо, по их мнению, вызывало «злокачественную лихорадку», а после смерти жертв замедляло разложение тканей, что и принимали за «магическую нетленность»130.

Все это, однако, звучало натянуто. Как будто искали любое объяснение – будь то отравление или что-то иное, – лишь бы заявить о победе «света разума», ведь все только и говорили о нем131. Казалось, худшее позади: можно спать спокойно, без вил и ружей у кровати. На какое-то время вампиры, наиболее подверженные влиянию, поверили в эту версию. И решили, что их не существует или что они бессильны. Даже самых безжизненных, хладнокровных существ высокая самооценка способна вознести до уровня всеобщего ужаса, а ее отсутствие легко может заставить их смиренно лежать в гробу, пересчитывая зерна мака, брошенные им в могилу для гипнотического времяпрепровождения. Как бы то ни было, на целое десятилетие возвращенцы почти исчезли с газетных страниц. Неужели живые окончательно победили в этой войне с мертвыми?

Возвращение вампира

Воодушевление было великим: ученые не только нашли гипотетическую причину вампиризма (точнее, веры в него), но и после вала статей о событиях в Медведже пресса и вовсе утратила интерес к теме. Видимо, потому, что ко всему в конце концов привыкаешь. А читателям хотелось новых вампирских происшествий, которых явно не хватало. Вернее, они случались, но, как предполагают, военные власти жестко пресекали распространение тревожных слухов, и те попросту не попадали в печать.

Тем временем по Белградскому договору 1739 года австрийская монархия потеряла часть территорий, включая сербские земли – те самые, где возвращенцы испокон веков были частыми «гостями»132. Стоит добавить, что, к счастью для общего европейского спокойствия, «фабрика вампиров» в Силезии и Моравии еще не была раскрыта журналистами. Новая императрица Мария Терезия могла вздохнуть с облегчением и представить себе более мирные отношения с подданными – живыми или мертвыми. Казалось, та зима, что поселилась в сердцах, осталась позади, и вот уже виднелся теплый свет приближающейся весны.

Увы, это была лишь иллюзия. В 1750‑х годах произошли новые события, на этот раз северо-восточнее прежних очагов – в Трансильвании, в краю древних верований в восставших мертвецов, которые, вопреки расхожему мнению, никак не связаны с Владом Цепешем133. Что же произошло? Первые тревожные случаи зафиксированы в 1753 году в Кавнике: люди там стали умирать слишком быстро, так что гражданские власти поручили двум местным хирургам и аптекарю расследовать дело. При эксгумации обнаружили тело, в котором вместо крови была вода, будто кто-то его иссушил или, как предположили, лишил жизненной силы. Вскоре один из участников осмотра трупа скоропостижно умер. Все тут же решили, что он стал жертвой проклятия бледнокровного покойника.

Поселение погрузилось в панику. Люди, как водится, стали искать виноватых. И нашли. Ими оказались две женщины – вернее, то, что от них осталось. Тело одной из подозреваемых, Анны Тоннер, оказалось полностью разложившимся, что сняло с нее все подозрения. Зато другая, Доротея Пихсин, несмотря на то что пролежала в могиле уже 129 дней, оказалась свежа, как роза. Конечно, это метафора. Если верить источникам, ее лицо было изувечено и лишь руки и ноги сохранили подобие целостности. Но какое это имеет значение, когда выводы опережают доказательства? К тому же женщина, словно нахцерер, проглотила свой саван, пропитанный кровью или обычными нечистотами. Грудь ее, как выяснилось после вскрытия, тоже была полна красной влаги. Дальнейших исследований не потребовалось: властям и так хватило улик, тем более что карантин, введенный соседними поселениями, изматывал Кавник, и ради выживания общины нужно было как можно скорее положить конец этому мрачному делу. Так было решено провести посмертную казнь архивампира (если точнее – архивампирши). Когда тело Доротеи предали огню, из него хлынул поток крови. После этого смерти в деревне прекратились. Или почти прекратились: во всяком случае, их стало меньше. Что окончательно убедило местные власти в правильности их стратегии. И в том, что кризис миновал134.

Но и на этот раз оптимизм оказался преждевременным. 1753 год еще не закончился, как уже новые случаи вспыхнули в нескольких поселениях соседнего Баната*. Ситуация, должно быть, встревожила саму Вену: «эпидемия» оказалась обширнее, чем предполагали власти, и грозила нарушить или даже остановить добычу полезных ископаемых в этом богатом рудниками регионе135. Мария Терезия не медлила и назначила специальную комиссию из трех человек – разобраться в происходящем. Мы не знаем, какие дискуссии велись тогда при дворе, но тот факт, что комиссию создали именно в Вене и отправили совершить «панорамный» осмотр в разные уголки нынешней Румынии, наводит на мысль, что целью было не просто найти решение для той или иной общины (как делалось раньше), а собрать сведения для более масштабных официальных мер.

Так или иначе, главой небольшой группы расследователей этого тайного дела был назначен военный хирург Георг Таллар – тот самый, что в ужасе стоял перед ожившим мороем. Вместе с ним отправились врач и священник. По итогам проверки Таллар составил «Visum Repertum Anatomico-Chyrurgicum» – не просто формальный отчет, а полноценное медицинское и, что для нас особенно ценно, этнографическое исследование Валахии, Баната и Трансильвании. Бесценный том, почти забытый и лишь в последние годы возвращенный в поле зрения специалистов благодаря работам Адама Мезеша. Его опубликовали только в 1784‑м, когда события уже стали историей. Да и та публикация оказалась неполной136.

Таллар не был новичком в подобных расследованиях. Например, тридцать лет назад, будучи хирургом, он по приказу капитана замка Дева в Трансильвании вскрыл тело предполагаемого восставшего мертвеца, чтобы извлечь из его желудка магические травы, которыми, как тогда верили, сам Сатана оживлял трупы, управляя ими на расстоянии. Капитан мечтал заполучить этот «вампирический безоар», чтобы творить «разные чудеса». Стоит упомянуть, что сокровище так и не нашли. Зато Таллар, повидавший на своем веку немало мертвецов, навсегда запомнил тошнотворный смрад, с которым ему пришлось мириться во время тех неудачных поисков. И вот теперь он снова оказался в Трансильвании. Что мог он противопоставить множеству свидетельств, которые вряд ли все были выдумкой?

Зло – это болезнь?

Таллар оглядывался по сторонам и пытался найти рациональные объяснения: одни казались более убедительными, другие – менее, но всегда они демонстрировали его проницательность. Прежде всего, он