Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

стремился собирать доказательства на месте и даже проводил небольшие эксперименты с кровью предполагаемых возвращенцев (в которой не было ничего, совершенно ничего живого), вместо того чтобы строить салонные теории, каких уже сотни ходило по свету. Он был практиком и хотел предоставить начальству достаточное количество убедительных данных, на основе которых можно было бы принимать решения.

В деревнях, например, считали, что гиперактивные покойники остаются под землей только по субботам. Но почему же тогда он, раскапывавший могилы и в другие дни недели, всегда находил их на месте? Было еще поверье, что вороной жеребец ни за что не пройдет между могилами предполагаемых вампиров, тем самым указывая на них. Но почему же тогда его конь шел вперед? Да, поначалу с некоторым сопротивлением, но явно не с бо́льшим, чем это было у обычных захоронений, возможно, просто потому, что животного отпугивал зловонный запах137. Затем была «проблема нор», столь увлекавшая Кальме (хотя этот раздел так и не вошел в печатную версию «Visum Repertum Anatomico-Chyrurgicum»). В нижней части могил предполагаемых возвращенцев Таллар действительно нашел небольшие отверстия. Местные жители утверждали, что эти «лунки», или «норы», служили ненавистным подземным обитателям для входа и выхода. Однако, расспросив людей подробнее, Таллар пришел к выводу, что это всего лишь следы от кольев и заостренных шестов, которые вбивали в землю сразу после погребения, чтобы предотвратить возвращение тех, кто умер «с душком моройства»138.

Наконец, что касается популярной среди медиков гипотезы об эпидемии, Таллар, полагавшийся на собственные наблюдения, относился к ней скептически: происходящее нельзя было связать с заразной болезнью, потому что в таком случае она была бы неправдоподобно избирательной. Ведь заболевали только местные жители, а не австрийские солдаты, и это никак не вписывалось в «эпидемиологические» закономерности. Скорее всего, причиной ситуации было тяжелое положение в этих деревнях – не только из‑за нищеты, но и из‑за строгих пищевых запретов, наложенных Православной церковью. Кто бы не истощился? Особенно после долгих предрождественских постов, завершавшихся нездоровым обжорством139.

Как говорили иные наблюдатели, не случайно подобные истории происходили в «местах, где пьют слишком хмельное пиво и едят грубую пищу – горох, бобы, тяжелый хлеб и свинину». И это были те же земли (включая германские), где постоянно жаловались на кошмары. А вот в Италии и Франции, напротив, такие явления встречались реже, якобы потому, что там в ходу был более легкий рацион, люди пили вино и были более деятельные и общительные140. Именно так, по крайней мере, и утверждалось. В любом случае, скорее всего, поэтому рождественские дни стали излюбленным временем для мертвецов, возвращавшихся, чтобы утащить с собой живых, уже истощенных постом или едва оправившихся от пищевого шока. Рождество было кроваво-красным, потому что тот, кому все-таки удавалось дотянуть до праздничных дней, мог запросто отдать богу душу после одной-единственной неумеренной трапезы. Что тут скажешь: сон кухни рождает чудовищ.

Итак, снова голод и уязвимость, порожденная им. Особенно если за воздержанием в еде следовало обильное застолье, к которому организм был не готов. Эти причины, впрочем, переплетались с местными представлениями о сне и отношении к умершим. Ничего слишком уж серьезного. Поэтому с изрядной долей оптимизма Таллар заявил, что у него есть решение проблемы: достаточно было очистить организм с помощью рвоты и кровопускания, а затем наладить правильный режим питания. Другие, гораздо позже, предложили бы принимать витамин C141. Простые объяснения и рекомендации, но они указывали на проблему первостепенной важности, которой до этого почти никто не занимался. Итак, общими усилиями, кажется, сумели разобраться с основными проблемами. Первый вопрос звучал так: почему трупы не разлагаются? Ответ гласил, что это могло быть вызвано естественными причинами – особенностями почвы, строением тела и т. д. Второй вопрос: почему люди видят возвращающихся мертвецов? Долгое время винили дьявола, но затем приняли гипотезу, что это явление могло быть порождено суеверным воображением, измученным тяжелой жизнью и страхами. Наконец, третий вопрос: почему фиксируется такая высокая смертность? От чего умирали все эти люди?

Спустя столетия многие историки выдвигали гипотезы о природе и причинах тех смертей142. В некоторых случаях (но явно не во всех) причиной могла быть чума143. В других – особая форма бешенства144. Возможно, также – чахотка или сибирская язва145. Точно определить невозможно, по крайней мере в каждом отдельном случае. Да и название болезни вряд ли помогло бы понять суть происходящего: скорее всего, людей, уже ослабленных тяжелой жизнью и долгими зимними постами, поражала какая-то эпидемия, но, вероятно, не всегда одна и та же.

Можно пойти и дальше, предположив, что иной раз и вовсе не было ничего заразного – а была, например, пеллагра*, 146. Коллективный психоз мог быть спровоцирован несколькими смертями, вызванными чем угодно. Ведь связь между смертями не была установлена научным способом, а все держалось на утверждениях вроде: «Мой родственник умер через три дня после твоего, и, даже если они не знали друг друга, я обвиняю твоего в том, что он утащил моего на тот свет». А зачастую не было и этого. Потому что порой идея «вампира» возникала не из‑за чьей-то смерти (хотя смерть могла и случиться – люди ведь всегда умирают), а просто из‑за видений или несчастий, обрушившихся на деревню. Вера в возвращенцев оказывалась порождением нарратива о «зле», который иногда накладывался на реальные подозрительные смерти, а иногда существовал и без них.

Кстати, здесь самое время развеять миф, известный среди современных поклонников жанра. С 1980‑х годов популярной сделалась экстравагантная гипотеза, согласно которой «вампирическое состояние» объяснялось эритропоэтической порфирией – той же болезнью, которую уже привлекали для объяснения симптомов, якобы лежавших в основе веры в оборотней147. Пораженные этой болезнью действительно часто страдают анемией и светобоязнью, а в прошлом, возможно, выживали благодаря напиткам из крови – животной, но почему бы и не человеческой?148 Стоит уточнить, что эта крайне занимательная гипотеза не имеет ни научной основы, ни практической пользы. Во-первых, если уж искать заразную болезнь, то явно не здесь: эритропоэтическая порфирия чаще всего бывает врожденной, и эпидемии ее невозможны. А во-вторых, она объясняет поведение не вампиров XVIII века, а их литературных наследников конца XIX: это Дракула бежит от света и жаждет вонзить зубы в белые шеи, а не его бедные, полуголодные предшественники из народных кошмаров.

В итоге гипотеза о порфирии – это еще одна успокаивающая попытка объяснить исторический феномен болезнью, хотя истинные причины у него куда сложнее. Болезни, конечно, были, но антиисторичный редукционизм – как прошлых веков, так и современный – радуется «решениям», даже не поняв самой проблемы. В конце концов, единого рецепта создания вампира, возможно, и не существует.

Когда мир открыл «фабрику вампиров»

Ситуация и без того была крайне напряженной. Но настоящий casus belli разразился в 1755 году, во Фрай-Хермансдорфе, между Моравией и Силезией (ныне Свободне-Гержманице, Чехия). Не то чтобы в ходе событий что-то радикально переменилось, но на этот раз под удар попала не затерянная деревушка на восточных окраинах, а поселение почти в самом сердце Габсбургской монархии. То есть относительно близко к власть имущим: вскоре им предстояло сменить ужас перед подобными происшествиями на смущение от собственного бессилия.

И, словно этого было мало, речь теперь шла не о православных, а о католических общинах, чьи вызывающие отвращение обряды эксгумации даже получили официальное одобрение местных епископов и консисторий. Католическая церковь, которая так гордилась тем, что