Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

дьявола», в своем монументальном труде «О беатификации слуг Божьих и канонизации блаженных» (1734–1738) прочно связал семиотику нетленности с подтвержденными добродетелями и – одновременно – с сохранностью тела108. Словно бы говоря: нетленность больше не может сама по себе сделать святого святым, но зато святость его способна повлиять на то, чтобы его тело не разлагалось в могиле. Таким образом, нельзя утверждать априори, является ли сохранность тела сверхъестественной или нет109. Но апостериори, зная, что перед нами человек, посвятивший жизнь Господу, и наблюдая при этом сохранность его тела после смерти, суждение можно вынести с большей уверенностью.

Эта формулировка направляла движение мысли по порочному кругу110. Однако Ламбертини тем самым создавал защитный барьер вокруг нетленности святых: нельзя было, как, например, это происходило на русских землях, выставить хорошо сохранившееся тело без подтвержденной истории (а лишь реконструированной задним числом) и ожидать церковного признания, ибо нетленность в конце концов могла оказаться естественной мумификацией111. Однако, объявив нетление святых не столь легко отличимым от обычной сохранности тел, Ламбертини, сам того не желая, создал первую трещину в системе. Со временем она углубилась, лишив нетленность доказательной силы в процессах канонизации и превратив ее в своего рода «сверхчудесное» явление112. На первый план вышли другие обстоятельства или события, которые с большей уверенностью можно было приписать Божественному вмешательству. Прежде всего – необъяснимые исцеления. Именно чудеса исцеления, в которых Церковь была так уверена, со временем вытеснили все прочие чудеса, особенно в обществе, незаметно для себя впустившем медицинские знания в повседневную жизнь. Они затмили даже сами святые мощи, которые ныне, чтобы напомнить об их былой магии нетления, покрывают силиконом, скрывая хрупкость человеческого тела.

Развращенное воображение

Кажется, бесполезно было снова и снова повторять, что некоторые тела не разлагаются: уже и самые авторитетные голоса Католической церкви разъясняли, насколько естественным может быть этот феномен. Конечно, не в тех случаях, что касались их лично, но во всех остальных – именно так. Вот же, вопрос закрыт. Только неясно, что сказать о передвижениях этих самых тел, засвидетельствованных бесчисленными очевидцами? Что ж, их объявили плодом воображения мнимых жертв, которые якобы видели то, чего на самом деле не было. В конце концов, заявления о подобных ужасающих нападениях исходили всегда от людей простых и неграмотных. Впрочем, то же самое нередко случалось и с видениями святых и Девы Марии, но, как водится, здесь применялись двойные стандарты.

Однако, что действительно нельзя было простить всем этим «жертвам вампиров», так это то, что они находились на территориях, которые западный мир считал окраинами цивилизации. А значит, и разумного миропонимания. Это лишний раз доказывает, насколько узок был кругозор тех, кто мнил себя экспертом в научных и познавательных процессах. Потому-то Бернардо Даванцати, слова которого, кажется, предвосхищают самого Вольтера, снобистски вопрошал: «Если бы мне позволили исследовать священные тайны Божественного Провидения, я бы спросил: почему эти дьявольские видения и игры случаются лишь в бедной Моравии и Верхней Венгрии, но не в Испании, Франции или нашей Италии?»113

Вампирические видения, таким образом, объявлялись плодом воображения. Но не «транзитивного» воображения, о каком рассуждали Парацельс, ван Гельмонт и их последователи и которое якобы создавало реальные сущности вне тела воображающего субъекта. Нет, такое не годилось, ведь его признание, как мы видели, могло привести к мысли, что «я здесь могу исцелить тебя там», а к этому притянулась бы и целая система чудес114. Речь шла о воображении сугубо внутрителесном: все происходит лишь в голове, все видения заперты в теле и нет им хода в реальный мир. Такое воображение было ограничено в пространстве, но при этом оно оказывалось чрезвычайно сильным, способным потрясти умы самых впечатлительных – в эпоху (и вот в чем ключ!), когда яркие эмоции могли считаться грехом. Даже религию предписывалось исповедовать с «умеренным благочестием»115.

Так воображение стало той необозримой бездной, в которую XVIII век «сбрасывал» всех неугодных – ведьм, вампиров, колдунов и всех прочих, в кого он больше не верил. Мир духов «упрощался» на глазах116. Сам этот концепт «воображение» занял в эпистемологии место универсального объяснения, принял на себя ту роль, которую прежде играл дьявол. Как метко заметил Людовико Антонио Муратори, «опыт показывает: где нет экзорцистов, там нет и бесноватых»117. Причина бедствий переместилась внутрь человека: отныне каждый должен был бороться со своими демонами, которые, конечно, не сидели в голове в буквальном смысле, но все равно их следовало усмирить. Подавить. Или изгнать. «Чтобы эти пустые фантазии рассеялись, самым действенным средством будет вовсе о них не говорить – пусть они канут в безмолвие и забвение», – советовал Шипионе Маффеи118. Перекладывание ответственности с дьявола на воображение вскоре было официально закреплено119.

6 февраля 1740 года, после долгой болезни, папа Климент XII испустил последний вздох. Конклав поначалу зашел в тупик, но 17 августа, вопреки прогнозам, был избран просвещенный и дальновидный Просперо Ламбертини, взявший имя Бенедикт XIV120. Не раз с тех пор обсуждалось, насколько «Диссертация» Даванцати повлияла на позицию нового понтифика. Известно, что тот получил ее в рукописи и поблагодарил автора в январе 1743 года – жест, который некоторые сочли признанием интеллектуального достижения, но который, впрочем, мог быть и простой формальностью121. Ведь Даванцати лишь интерпретировал общеизвестные факты. Примечательно, однако, что в том же 1743 году папа выпустил второе, дополненное издание трактата «О беатификации слуг Божьих и канонизации блаженных», где, не ссылаясь прямо на Даванцати, все же добавил упоминания о вампирах. Учитывая автора и контекст, это показывает, насколько серьезно Католическая церковь воспринимала риск путаницы между «неразложившимися» телами.

Ламбертини затронул тему в двух разделах: «О некоторых свойствах трупов» (где отметил, что истечение крови из тела может считаться чудом, только если происходит спустя долгое время после смерти)122 и «О воскрешении мертвых» (где прямо приписал вампирические явления «игре воображения, ужасу и страху»)123.

Было ли это попыткой рационализировать отрицание вампиризма – в рамках ученого, но местами наивного труда – или просто способом замять проблему? Трудно сказать наверняка, но католическая теология (Кальме в то время еще не опубликовал свой «бестселлер», адресованный иной аудитории) помогала избавиться от идеи, будто на периферии Габсбургской монархии творилось нечто сверхъестественное. Напомним, что все происходило спустя десятилетия после истории с Королевским обществом наук Берлина, которое в своих действиях также руководствовалось не только соображениями рационализма. На этом этапе издатели еще могли зарабатывать на статьях и книгах, начиненных историями о вампирах, однако более серьезные умы уже были настороже: все это отныне считалось иллюзией. Но иллюзией не дьявола, а воображения124. Оставалось понять, откуда взялись все те странные слухи, что порождали столь страшные фантастические образы. Проблема заключалась не в том, что происходило в сознании отдельного человека, которое вполне могло оказаться «больным», а в том, как объяснить коллективные видения целых общин.

Ответ искали в том числе и медики – прежде всего, военные, работавшие в тех глухих краях125. Ирония в том, что именно они, представители медицинской науки, своими отчетами и статьями породили «монстра», а теперь их же призвали его уничтожить. Это свидетельствует о социальном влиянии (pouvoir social), которое наука обретала в XVIII веке, проникая во все сферы жизни – как государственной, так и частной. С этого началась медико-литературная полемика, которая, то затихая, то разгораясь, длилась годами. Чужие верования