Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

библиотеке. Там он наткнулся на «Отчет о княжествах Валахии и Молдавии», где прочел: «Дракула на валашском означает „дьявол“. Валахи в ту эпоху, да и сейчас, дают это прозвище всем, кто выделяется храбростью, жестокостью или особенной хитростью»9. Брэм Стокер был потрясен.

Происхождение имени Дракула до сих пор обсуждается. Возможно, оно связано с членством его отца, Влада II Дракула, в Ордене Дракона (Societas Draconistarum). Можно предположить, что в этой лексеме наблюдается слияние латинского draco («дракон») с румынским drac («дьявол»). Dracul – это то же слово с добавлением определенного артикля, а Dracula (Drăculea) можно интерпретировать как «сын дьявола». Или, по другой версии, «дьявольский человек». Как бы то ни было, это имя очаровало писателя, и он отказался от «Графа Вампира», воскресив его как «Графа Дракулу». В 1897 году ирландец, вдохновленный мрачной экзотикой, создал роман о стране, в которой никогда и не был.

Что касается Влада, ему, наверное, было нелегко превратиться из полководца в охотника за юбками, скитающегося по всей Европе в поисках крови. Напомним, однако, что румынская культура XV века и вовсе не знала вампиров в их современном понимании. Мертвецы той эпохи «высасывали» жизненные силы на расстоянии, но Брэм Стокер научил своего героя вонзать клыки в шею беспомощным жертвам: «Делай так, и никак иначе!» И Дракула, кажется, быстро освоился.

Дракула не был первым литературным вампиром10. Его предшественники, например Гяур лорда Байрона или Вампир Джона Полидори, возвращались после смерти в облике греков, турок или развратных английских лордов. Но именно Дракула сделал Трансильванию центром зловещей магии в глазах западных читателей и оформил канонический образ вампира. Еще больше этот образ укоренился благодаря экранизациям: первой из них стал экспрессионистский фильм Фридриха Вильгельма Мурнау со звучным названием «Носферату» (1922). Однако он оказался, пожалуй, слишком мрачным для массовой культуры (к тому же был запрещен из‑за суда с вдовой Стокера). Особенного успеха в канонизации образа Вампира добился Тод Браунинг в версии 1931 года. Образ, созданный Белой Лугоши, стал поистине культовым: актер во фраке, не зная английского, объяснялся исключительно выразительными взглядами.

С тех пор прошло почти столетие. Вампиры пережили бесчисленные переосмысления в литературе, кино, сериалах. Посыпав голову пеплом, они наконец признали внутренний конфликт, порожденный в них необходимостью быть по своей природе палачами, лишающими жизни тех, чья единственная вина – молодость и цветущий вид. «Так вы хотите, чтобы я рассказал вам историю моей жизни?» – спрашивает вампир Луи, которого играет Брэд Питт в экранизации 1994 года, снятой Нилом Джорданом по роману Энн Райс «Интервью с вампиром»11. Эти бледнокожие персонажи, пришедшие из мира мертвых, заговорили, рассказывая о себе от первого лица и демонстрируя красноречие, достойное «многословных философов, проводящих большую часть вечности в размышлениях о природе добра и зла»12.

Испытывая невиданное удовольствие оттого, что их рот «занят словами», они наконец освободили его от крови13. И сделали смелый выбор. Как, например, Эдвард Каллен из саги «Сумерки» – вампир-вегетарианец, который воздерживается от употребления крови ради возлюбленной Беллы Свон. Однако та в итоге все же пожертвует собой и сама станет вампиром. Казалось бы, вот она, любовь! Но персонаж Стефани Майер вызвал недовольство: Беллу обвинили в воплощении патриархального стереотипа жены, бросающей свой мир ради того, чтобы следовать за мужем14.

Безусловно, некоторые сериалы, а потом и видео на стриминговых платформах позволили вампирам обрести всю полноту и сложность человеческой природы, которая, казалось, была утрачена в их ранних образах. Они научились быть разными, научились любви в своем мире ненависти и обиды. Как, например, Спайк из сериала «Баффи – истребительница вампиров», который в финале почти по-христиански спасает мир15. Или вот еще герои сериала «Настоящая кровь», живущие в обществе, где благодаря изобретению «синтетической крови» им больше не нужно опустошать вены живых. Отныне вампиры могут выйти из тени и требовать своих прав, «подобно преследуемому меньшинству, как, например, ЛГБТ-сообщество»*, 16. Каминг-аут против любых навязанных рамок. Даже «coming out of the coffin» – выход из гроба – воспринимается как своеобразный протест, как повод пройтись парадом, размахивая своими кроваво-красными флагами.

Время прошло, и вампиры сбросили поношенные фраки и черные плащи. И даже спрятали клыки, как карнавальные вставные челюсти. Проще говоря, отныне они неотличимы от простых смертных. Что, конечно, добавляет нарративу тревожности: любой в середине истории может неожиданно оказаться одним из них. Оно и понятно: угроза пугает сильнее, если ее нельзя распознать с самого начала: выходит, потенциально каждый человек может оказаться монстром17. Но в этом же и спасительный посыл новых вампиров: мы все – маленькие чудовища, как сказала бы Леди Гага. Осознание этого сходства стирает границы между «ними» и «нами». В эпоху неопределенности и невероятных антропологических вызовов оно заставляет задуматься о глубинной сути нашей идентичности18.

Мы раз и навсегда перестали сочувствовать ван Хельсингу с его ясеневыми кольями – вот уж поистине «владианское» наследие. Зато теперь мы слышим голоса вампиров: может, если бы веками они не защищали от нас свои сердца, мы бы услышали их слова гораздо раньше. И гораздо раньше они бы поведали нам свою историю. Как сделали в том числе и в этой книге. Не для того, чтобы похвастаться подвигами, – им это не нужно. А чтобы поговорить о нас с вами. Да, о нас, которые их создали. Чтобы показать нам хрупкость и темную сторону нашего бытия. Чтобы мы осознали наконец свою способность – намеренно или нет – порождать монстров, воплощающих наши тревоги и страхи.

Они наконец раскрыли тайну – ту, о которой мы всегда догадывались, но никогда бы не осмелились признать: вампиры – это мы. Если вдуматься, никто из нас не избежит «вампиризации», потому что вампир – это тот, в ком видят «другого», «чужого», кого представляют иначе, чем он сам о себе думает. И каждый из нас рано или поздно с этим сталкивается. Нередко окружающие приписывают нам черты, в которых мы не узнаем самих себя. Мы словно древние вулколаки в современном мире, чьи цифровые двойники материализуются в интернете, который использует их, использует наши «вторые души», чтобы узнать о нас то, чего мы и сами не знаем, чтобы переиначить нас, возвеличить или, откопав нечто страшное на кладбище прошлого, осудить и уничтожить. В новом мире, сотканном из битов, мы – лишь призрачные сущности, управляемые алгоритмами, которые и решают, святые мы или вампиры19.

Все остальное – фантастическая теология. Она всегда существовала, взращивая богословие церквей и университетов. И, к неудовольствию иных благочестивых господ, часто сливалась с ним в единый нарратив. Как сказал Борхес, «философия и теология – два жанра фантастической литературы. Два великолепных жанра»20. И в последнее время они активно развиваются в телесериалах, интернете, медийном пространстве21. В этом безумном мире, где все возможно. Где парадокс и китч способны достигать высот истинного прозрения:

– Понятия не имею, кто такой Лазарь, но точно уж не первый вампир. Все знают, что первым был Дракула.

– Да это из Библии, идиот. Иисус воскресил Лазаря.

– Так, значит, Иисус создал первого вампира? А может, он сам и был первым… вампиром? Он же воскрес. И сказал: «Пейте мою кровь, она даст вам силу!»

– Иисус такого не говорил.

(«Настоящая кровь», 2‑й сезон, 4‑й эпизод. Диалог Джейсона и Люка)22

1

 Vangelo di Pietro // Apocrifi del Nuovo Testamento / Ed. L. Moraldi. Vol. I: Vangeli. Torino: