Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

Глава одиннадцатая. Пасхальные яйца

Нетленные тела

Дары смерти

Возможно, так было угодно Богу. Или природе: в латинской средиземноморской Европе смерть была мгновенным делом. В то время как на севере и востоке континента умирание представляло собой процесс, растянутый во времени. Как мы успели заметить, еще в позднем Средневековье это объяснялось геотеологическими причинами. Однако высшей точки эта поляризация достигла лишь в Новое время: после Тридентского собора категоричное утверждение чистилища позволило Католической церкви обозначить и закрепить промежуточное пространство между раем и адом1. Более того, Церковь торжественно подвесила эту «декомпрессионную камеру» чистилища между жизнью и смертью, понимая последнюю как окончательное причисление усопшего к сонму блаженных, то есть завершение перехода.

В ожидании Страшного суда или вознесения в рай души были заняты индивидуальными испытаниями, отвлекавшими их внимание от живых – словно на духовном уровне воспроизводилась необходимость занять умерших делом. Подобно этому в других культурах покойников заставляли считать узлы или зерна, оставленные в могиле. Так мертвецы лишались своих магических сил. В одно мгновение они сделались будто бы опустошенными. На этом фоне физиологический – попросту естественный – разрыв между жизнью и смертью становился все очевиднее2. Зато теперь у родственников возникала возможность контакта и общения с усопшими – разумеется, исключительно на сверхъестественном уровне и только при посредничестве Католической церкви. В противном случае это считалось бы мерзостной некромантией3.

У сторонников Реформации ситуация выглядела иначе: умерших оставляли наедине с собой – и физически (на первых загородных кладбищах), и духовно. Ибо Лютеранская церковь заявляла, что не имеет юрисдикции над смертью. «Разделение мертвых и живых, – объясняет историк повседневности Крейг М. Кослофски, – означало новый взгляд на саму смерть», что неизбежно воздвигало между ними барьер4. Души усопших постепенно исчезали из богословских дискуссий. Об изображениях и говорить нечего. Результат оказался парадоксальным: «Отказ от возможности того, чтобы живые влияли на участь души, привел по иронии судьбы к еще большей сосредоточенности на теле»5. Когда все разговоры о душах почивших поспешно завершились, осталась лишь материальность трупа, превратившегося в громоздкое сценическое присутствие – объект беспрецедентного любопытства. Об этом свидетельствуют энциклопедические сборники miracula mortuorum – научные, порой до крайности странные каталоги «чудес» или «знамений мертвых»6.

Между живыми и мертвыми больше не было религиозного фильтра, регулирующего поток тех, кто жаждал вернуться. Речь в данном случае шла не о душах – те оставались в потустороннем мире, – но о телах, об их фантасмагорических проявлениях, которые, возможно, были ухищрением дьявола7. Как следствие, в протестантской Европе простым верующим часто приходилось самим противостоять силам смерти. Вспомним, как во времена Лютера – в эпоху бреславского сапожника или колдуна Кунце – справлялись с возвращениями в Силезии и Моравии. Так на уже существовавшую геоэтнографическую поляризацию (с одной стороны – латинские средиземноморцы, с другой – центральные и северные европейцы, германцы и славяне) накладывалось конфессиональное разделение (католики и протестанты с православными). Возникло два обособленных мира: в первом из них в смерти видели событие, создающее духовную связь при физическом разрыве, а во втором – конец жизни означал и конец отношений с душами умерших при осознании того, что их тела по-прежнему живы, что в них обретается страшная сила.

На протестантских кладбищах мертвецы, занятые непрерывной посмертной деятельностью, угрожали живым бедствиями, эпидемиями, смертью. Все потому, что они не были по-настоящему мертвы. Хотя в них и угасали – медленно, одна за другой – сначала разумная душа, затем чувствующая и наконец «вегетативная». Одно ее присутствие – без двух других – объясняло некоторые явления, сходные с вампиризмом8. Лютеранин, подобно христианину первых веков, склонен был считать, что умерший никогда не уходит полностью, оставаясь скорее в промежуточном состоянии, чем-то напоминающем глубокий сон. В понимании Лютера, душа, находясь в таком сне, не ощущала ничего. Но другие противники идеи чистилища полагали, что она словно бы видела сны о том, что произойдет с ней в конце времен9. Ведь если живые видят во сне мертвых, то почему бы и мертвым не видеть сны о живых, о себе или о чем угодно?10

Однако именно оставленность этих тел без магико-символической защиты Церкви заставляла людей верить, будто покойники наделены скрытыми возможностями, дарованными, если оставаться в парацельсианской парадигме, «астральным влиянием»11. Или же, для разнообразия, – самим дьяволом, который, «как беззастенчивый триумфатор», стоя над могилами, «с гордостью взирает на жалкие останки – трофеи своей победы над Адамом»12. Человеческие останки в такой системе верований сохраняли таинственные свойства, способные, как уже не раз говорилось, вызывать явления вампиризма. Однако иные умершие оставались нетленными и будто бы были способны влиять на жизни людей на расстоянии. Паписты – из корысти ли или в силу невежества, в чем их обвиняли оппоненты, – называли такие тела святыми и считали их чудотворными. Обвинители папистов откровенно критиковали Католическую церковь, но, по сути, они указывали на не такое уж и надуманное сходство между святым нетленным телом и вампиром – он ведь, в конце концов, тоже мертвец, чьи останки не подверглись разложению. На рубеже 1930‑х годов, далеко за пределами всякой полемики, Уильям Батлер Йейтс эмоционально запечатлел это в коротком стихотворении «Кровь и миро»:

В гробницах из золота и лазурита

святые тела источают

чудотворное миро с ароматом фиалок.

Но глубоко под землей

вампиры бессонно лежат, полные крови.

Истлели их саваны. Алая влага на серых губах13.

Как ни крути, а сомнение было посеяно. И вопрос, возникавший в трудах реформаторов, звучал так: если само появление вампиров доказало, что тела могут оставаться нетленными и действовать на расстоянии по сверхъестественным причинам, включая даже и дьявольское вмешательство, то не следует ли предположить, что все мощи, выставленные Римской церковью для поклонения, на самом деле подвержены тем же явлениям, пусть и в несколько ином виде? Что, если все эти магические способности мертвых тел – всего лишь дары смерти? Что, если все нетленные святые – всего лишь наряженные вампиры?14

Гробница, омытая кровью

Что ж, это обычная провокация. Однако не стоит недооценивать то обстоятельство, что, когда разгорелись споры о вампирах, религиозная полемика, подогреваемая политическими распрями, все еще оставалась весьма оживленной. Несмотря на то что события, которые попали в хроники, происходили в православном контексте, в печатных трудах, отличавшихся изрядной язвительностью, схлестнулись католики и протестанты. Те и другие, пользуясь случаем выбить друг у друга почву из-под ног, приписывали оппонентам представления и убеждения, которые считались пережитком прошлого, но якобы сохранялись среди жителей окраин Габсбургской монархии. Впрочем, даже в религиозно-культурных традициях Западной Европы не тронутые тлением тела не оставляли людей равнодушными.

Конечно, все понимали, что к замедленному разложению могли привести банальные естественные причины15. Но любопытно, что одно и то же событие – обнаружение трупа, казалось бы, нетронутого, а возможно, даже с небольшим количеством крови (или того, что за нее принимали) – в разных культурах порождало взаимоисключающие толкования. Так, у католиков нетленность могла указывать на indicium sanctitatis (признак святости), пусть и требующий проверки16. В то же время среди протестантов, например ортодоксальных лютеран, это же явление ассоциировалось с нахцерерами, вампирами и прочей нечистью, будь она реальной или дьявольским наваждением. В любом случае в ее существовании никто не сомневался. Это создавало, как сказал бы Пиранделло, «дыру в бумажных небесах», разрыв в семиотике посмертного бытия: словно само тело ничего не значило, а все зависело от театра слов, разыгранного вокруг безмолвных останков.

На фоне событий, произошедших в православных общинах (теоретически нейтральных