Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

себе лаконичен: покойник, бывший при жизни зажиточным господином, вернулся, чтобы тревожить и мучить живых. За ним повсюду следовала стая лающих псов. Эти собаки снова появятся в следующем эпизоде, более того, они сопровождали и колдуна Кунце, и множество других живых мертвецов в их вылазках. Вероятно, в таких случаях люди либо в самом деле видели собак, либо, сидя по домам с запертыми дверями и окнами, они просто слышали их громкий лай и представляли себе некую страшную скрытую силу, связанную с ними или – что страшнее – воплощенную в них. Однако здесь впервые появляется страх перед возвращенцем, разносящим чуму, – мотив, редко встречающийся в других английских свидетельствах. Возможно, переход живого мертвеца от способности убивать выборочно, называя жертву по имени, к умению заражать целые общины произошел на фоне эпидемий и голода в последней четверти XII века104. Это лишь предположение. В любом случае, кажется, это относительно новый мотив, иначе бы он во всей полноте отразился и в других источниках.

Добавим, что до сих пор мы говорили о телах, эксгумированных после вспышек эпидемий. Однако в этом случае тело выкопали, чтобы предотвратить болезни, поскольку «из‑за блужданий чумного трупа (pestiferi cadaveris circumactu)» мог распространиться «зараженный и испорченный воздух (infectus corruptusque aer)». Все указывает на то, что к концу XII века, точнее, в 1196 году в Берике-апон-Туиде связь между чумой (или любой другой эпидемией) и разлагающимися телами ощущалась так остро, что жители, отчаявшись, решили действовать на опережение: десять юношей выкопали тело, расчленили его и предали огню. Но попали в ловушку. Это была уловка Сатаны: он заставил возвращенца говорить, что «пока его не сожгут, народ не обретет покоя». И люди попались на удочку. На самом деле именно эксгумация высвободила миазмы, вызвавшие эпидемию, которой до этого, судя по всему, не было. Трагедия, одним словом105.

Чума служит фоном этих повествований и придает им протовампирский характер: она превращает скромного ночного убийцу, выбирающего жертв, в убийцу – серийного, уничтожающего всех подряд. Прежде живых мертвецов находили в могилах почти нетронутыми; теперь же они были раздутыми, обезображенными и зловонными. Эта перемена, возможно, связана с учащением эпидемий и скоплением разлагающихся тел. Их либо спешно хоронили в общих могилах, либо сжигали. Если огонь уничтожает тела умерших от чумы, а вместе с ними и заразу, рассуждали люди, значит, он может уничтожить все прочее зло, разгуливающее вокруг. Возможно, именно чума «изобрела» огонь как средство против вампиров: миазмы не победить обезглавливанием.

Конечно, с нашествиями скандинавов с VIII по X век в Англию могли проникнуть элементы «драугрологии»106. И, возможно, более частое обращение за помощью именно к огню. Странно, однако, что северные народы не принесли с собой представление о тяжелом черном мертвеце. Вопрос пока остается открытым: не хватает письменных источников, не говоря уже об археологических находках, связанных с преданием тел огню: они единичны и к тому же с трудом поддаются интерпретации107. В общем, даже если какие-то рассказы о драуграх и попали в Англию, местные живые мертвецы развили свой уникальный характер, свою неповторимую природу – более «городскую». Как отмечает специалист по англосаксонскому Средневековью Джон Блэр,

Английские восставшие мертвецы, в отличие от драугров, лучше интегрированы в общество и оттого кажутся еще более зловещими. Вместо того чтобы быть неисправимыми одиночками, зачастую они – люди с хорошей репутацией, иногда высокого статуса. Вместо того чтобы отвергать христианское погребение, как некоторые драугры, они крадутся по ночам из могил у церквей. Вместо открытого противостояния с окружающими при жизни они ведут себя скромно и благочестиво, зато после смерти представляют угрозу для целых общин, а не только и не столько для родственников. Если драугры обитают на диких окраинах, то эти же, английские – яд в самом сердце общества108.

Вот почему трансформации англосаксонской нежити кажутся связанными скорее с изменениями санитарной обстановки в регионе (или просто с ее восприятием), чем с возможным влиянием других мифологических существ. Хотя и его нельзя исключить. В последнем рассказе Вильяма Ньюбургского эта связь еще очевиднее. Начало истории настолько живо, что напоминает атмосферу новеллы Боккаччо:

Другое событие, также не чуждое этому, имевшее более пагубные последствия, произошло в замке под названием Анантис (Anantis), как я о том слышал от одного старого монаха, который жил в тех краях в почете и уважении и который рассказывал об этом случае как случившемся в его собственном присутствии. Некий человек, отличавшийся злым характером, бежал, то ли от своих недругов, то ли от закона, из провинции Йорк, пришел к хозяину вышеупомянутого замка, избрал его в качестве своего местожительства и, напросившись на службу, подходящую к его наклонностям, много трудился, но скорее для увеличения своей склонности ко злу, нежели для исправления зла. Он женился на женщине, и как впоследствии выяснилось – к собственной погибели. Когда он услыхал ходившие про нее какие-то слухи, то его охватил дух ревности. Стремясь установить, насколько правдивы эти сообщения, он якобы отправился в поездку, из которой не должен был возвращаться несколько дней, но вечером, придя назад, он был тайком впущен в свою спальню служанкой, которая была с ним в сговоре, и лег, скрываясь, на потолочном стропиле комнаты своей жены, чтобы своими глазами убедиться, не наносит ли она какого-нибудь ущерба его чести на его супружеской постели. Затем, созерцая свою жену при совершении ей прелюбодеяния с одним молодым соседом и забыв в гневе о своей цели, он упал и сильно ударился об землю около того места, где они возлежали.

Прелюбодей выпрыгнул и убежал, но жена, ловко скрывая этот факт, занялась тем, что нежно подняла упавшего мужа с земли. Как только он немного пришел в себя, он стал ругать ее за прелюбодейство и грозить наказанием, но она отвечала: «Объяснитесь, сударь мой, – сказала она, – вы говорите неподобающе, что должно быть поставлено в вину не вам, но той болезни, которая вас беспокоит»*.

Ошеломленный и, возможно, действительно поверивший в болезнь, мужчина лег спать, не исповедавшись и не причастившись, отложив молитву на утро. Но той же ночью он умер. Его похоронили по христианскому обряду, что, впрочем, не помогло:

…выходя, благодаря искусству сатаны, из своей могилы в ночное время и сопровождаемый ужасно лающей сворой собак, он блуждал по дворам и вокруг домов, в то время как все люди быстро запирали двери и ни для какого дела, ни за что не смели выходить наружу от начала ночи и до восхода солнца, из страха встретить и получить синяки от этого бродячего монстра. Но эти предосторожности не принесли никакой пользы, так как атмосфера, отравленная причудами этого грязного тела, из‑за его тлетворного дыхания, заполонила каждый дом болезнью и смертью.

Уже город, который только недавно был густонаселенным, казался почти пустынным, после того как те его жители, которые избежали гибели, уехали в другие края, чтобы не умереть.

Этот отрывок подтверждает веру в то, что «призрачные» видения распространяли заразу буквально – через отравленный воздух, что, естественно, могло быть отголоском предписаний властей сжигать умерших от чумы. Жители Алника (Анантиса), казалось, слишком хорошо усвоили урок и принялись предавать огню не только трупы умерших от болезни, но и тех, кто, восстав из могилы, бродил по ночам, распространяя тлетворное дыхание смерти. Что ж, перед нами история человека – порочного или нет, – но вполне реального, обманутого женой, который умирает с началом эпидемии и потому получает