Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

Ностальгия по пламени

В начале XIII века исландский хронист Снорри Стурлусон, составляя предисловие к саге о древнескандинавских королях, объяснял, как это трудно – установить достоверность событий средневековой Скандинавии. Но он все же попытался выстроить хотя бы примерную хронологию:

Первый век называется «веком сожжения». Тогда всех умерших сжигали и воздвигали в их память намогильные камни. Но после того как Фрейр был погребен в кургане в Уписала, многие правители воздвигали в память своих родичей курганы не реже, чем намогильные камни. А после того как Дан Гордый, конунг датчан, велел насыпать курган и похоронить себя в нем в облачении конунга в бранных доспехах вместе со своим конем и всей сбруей и разным другим добром, многие его потомки стали делать то же самое, и тогда в Дании начался век курганов, а у шведов и норвежцев продолжался век сожжения*, 73.

Этот отрывок сообщает нам многое. Пожалуй, гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. В нордической культуре, как мы видим, эпохи определялись не войнами или сменами династий, а изменениями в погребальных обрядах74. Как будто люди чувствовали, что именно отношение к мертвым формирует их связь с прошлым, которое на самом деле никогда не покидает настоящее. Поэтому переход от обычая сжигать умерших к христианским погребениям стал истинной травмой. Это не значит, что ингумация везде сменила кремацию: археологические данные показывают, что погребальные практики долгое время оставались разнообразными – и до христианства, и после его распространения75. Но это значит, что годы около 1000‑го – время действия «Саги об исландцах» – в ретроспективе, когда их описывали столетия спустя, казались мифическим временем, длящимся в странном пространстве, где люди «не знали, что делать с мертвыми»76.

Территория, безусловно, имела уникальные особенности: суровый климат, труднодоступные земли, малочисленность священников – все это усложняло христианизацию. В Норвегии XII века, откуда происходит один из древнейших сводов церковных законов, предписывалось: «Если священник далеко от дома покойного, тело следует похоронить сразу. А когда он вернется, нужно воткнуть в могилу шест, через который окропить ее святой водой, и затем отслужить заупокойную мессу»77. В тех пустынных, зачастую непроходимых землях нельзя было в одночасье устроить освященные кладбища. И этот шест, опущенный в могилу, чтобы окропить ее святой водой, походит на христианизированное символическое пронзание, о котором говорит Бурхард. На попытку обезвредить мертвеца. Это подтверждается по крайней мере одним литературным источником78. Кроме того, зафиксировано множество аномальных захоронений. Однако же и на данном материале делать какие-то обобщения весьма непросто. Примечательно, что большинство таких могил, где, по выражению Турнефора, покойнику помогали стать «окончательно мертвым», относится как раз к периоду христианизации или чуть позже. Это наводит на мысль, что нововведения в ритуальных практиках посеяли подозрения ко всем типам обрядов: старые были языческими, а значит, неприемлемыми; новые же не казались надежными, потому что время еще не успело их проверить. Так формировался своеобразный погребальный скепсис79.

С этой точки зрения трудно сказать, возникла ли вера в драугра именно из‑за запрета кремации (который, впрочем, иногда нарушался) или же она существовала раньше (ведь не всех и не всегда сжигали и до распространения христианства), а затем лишь усугубилась из‑за навязанных христианских догматов. Мы не располагаем более ранними источниками, и потому нам неизвестно даже, существовал ли в языческую эпоху какой-то другой – назовем его тролль – сине-черного облика, у которого драугр, после введения или, во всяком случае, широкого распространения практики захоронения, «позаимствовал» внешность. Однако при любом раскладе нельзя не отметить эту пронзительную «тоску по пламени», пронизывающую саги: сожаление о мифическом прошлом, когда любое зло можно было уничтожить на простом костре.

С учетом сказанного, скандинавская ситуация заставляет пересмотреть некоторые базовые элементы, которые до сих пор в ходе нашего исследования считались «временно окончательными». Во-первых, это значение богомильства. Несмотря на то что оно сыграло важную, если не ключевую роль в возникновении балканского вампиризма, вряд ли оно могло достичь северных широт, тем более в такие короткие сроки. Во-вторых, пересмотра требует утверждение об исключительно славянском происхождении живых мертвецов (возвращенцев в теле). Наконец, парадоксальным образом, в этом списке оказывается и влияние христианства, которое в Исландии, в отличие от более южных регионов, по всей видимости, ускорило уже и без того начавшийся процесс.

Все это заставляет усомниться в теории «монофизитства» европейского вампира, то есть в идее, что волна страха перед ожившими мертвецами имела единственный источник в Первом Болгарском царстве X века. Как будто эта «ошибочная» вера в невозможное могла возникнуть только в определенных уникальных обстоятельствах, а затем распространиться подобно эпидемии. На самом деле единственным истинным условием возникновения «вампиризма» в широком смысле, судя по всему, стало введение погребения (ингумации), чаще всего навязанного христианством, но – как сказочно описывает Снорри Стурлусон и как подтверждается литературными и археологическими данными в разных частях Европы – иногда выбранного добровольно. Речь именно о погребении, не сопровождавшемся магическими практиками контроля над телом. И, что важнее, о погребении, свободном от запретов властей – светских или религиозных – на контакт с останками. А ведь именно тела, обнаруженные в периоды кризисов (эпидемий, голода и т. д.), пугали по-настоящему – не то что бедный тимпаниос, которого смельчаки с Хиоса – друзья Аллация использовали как батут.

Оставив в стороне латинские страны, где уже научились «приручать» мертвых, в свете этих размышлений можно выделить несколько европейских эпицентров «вампиризма» X и XI веков, связь между которыми хоть и не исключена априори, особенно в регионах взаимодействия культур, как Киевская Русь, но тем не менее не доказана. Безусловно, это низовья Балканского полуострова и Исландия. Возможно, также и Польша80. Или, как скоро станет ясно, Англия. Кроме того, «вампирическая» археология восточнославянских народов до сих пор остается не исследованной в должной степени. Проще говоря, схожие верования могли развиваться в бесчисленных местах (отсюда и разнообразие в названиях и характеристиках возвращенцев). То есть мы явно имеем дело с несколькими очагами вампиризма. Потому что, вопреки мнению австрийских чиновников и нашим стереотипам, вампиризм мог быть не исключением, а нормой. От которой мы научились отклоняться.

В случае с Исландией христианство, утвердив практику захоронения в курганах и обычных могилах, ускорило начавшееся до него переосмысление отношений между живыми и мертвыми. И при этом оно не предложило никаких инструментов контроля над той материей, которая воспринималась как нечто страшное и живое и которая отныне не уничтожалась огнем. На этой суровой земле явно не хватало реликвий и сакральных защитных мер81. Власть, светская и церковная, была раздробленной. Люди стали бояться мертвых и от страха разжигали погребальные костры. Именно растерянность живых вызывала драугров из курганов.

Драугр, сводящий с ума

Каждый мог претендовать на возвращение (aptrganga) из мира мертвых. Однако некоторые категории были к этому предрасположены чуть больше. Глам, например, был язычником: религиозная принадлежность играла роль, но не являлась обязательным условием, поскольку известно и множество христиан-драугров. С этой точки зрения в сагах невозможно не заметить, насколько ограниченным было влияние христианской теологии. А еще в сагах практически отсутствует демонологическая семантика.

Напротив, прижизненная репутация злодея, тирана, гордеца или просто асоциального человека, видимо, открывала беспрепятственный доступ к возможности вернуться в мир живых82. Так или иначе, ожидали, что «этот еще вернется» – и так и происходило83. Впрочем, наши выводы могут зависеть от типа источников, которыми мы располагаем: саги – это связные повествования, превращавшие в драугров людей со