Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

В латинском мире сопряжение религиозных представлений и народного понимания посмертных процессов не создавало больших проблем, по крайней мере в теории, поскольку они, казалось, уже и так шли в одном направлении55. Иначе обстояло дело в Северной Европе, где идея смерти как exitus и практика ингумации пришли на целое тысячелетие позже. Более того, пришли в те культурные общности, которые веками воспринимали жизнь и смерть как некую континуальность. И предавали своих покойников огню. Возможно, именно для того они и делали это, чтобы обозначить границу между бытием и небытием. Ведь можно предположить, что обычай кремации, исключая любую возможность возвращения в телесной форме, мог (как, например, в Индии) служить четким разграничением жизни и смерти, материального и духовного. А иначе эти границы представлялись слишком размытыми56. Однако трудно сказать наверняка. Как бы то ни было, тафономический империализм иудеохристианской культуры навязал изменения в практиках и мировоззрении этих народов, хотя те и крайне медленно адаптировались к новым моделям. Медленно и с подспудной тревогой. Ведь если новая религия учила считать останки святых живыми, почему бы в таком случае не признать, что живы и тела всех остальных?57 Здесь либо оба утверждения абсурдны, либо оба верны.

Известна, например, история из исландской «Саги об Эгиле», ходившей в народе, только уже с добавлением парочки демонов, втиснутых в древний сюжет богословской культурой. То был рассказ о двух друзьях, поклявшихся в вечном братстве: кому выпадет хоронить другого, постановили они, должен будет насыпать другу курган и провести в нем с усопшим первые три ночи. И вот после смерти Арана его друг Асмунд соорудил курган, принес в него оружие, коня, сокола и пса, а затем и сам остался – как уговорено, на три ночи. В первую ночь Аран встал и съел сокола и собаку. Во вторую – поглотил коня и предложил Асмунду разделить трапезу. В третью, когда тот заснул, покойник впился ему в ухо. Тогда Асмунд схватил меч, отрубил другу голову, а тело его сжег58.

Мертвые были живы. И в тех краях, где еще не создали настоящих кладбищ, их тела будто бы выжидали подходящего момента, чтобы вернуться в мир живых. Отсюда и дискомфорт: если раньше у местных жителей был очищающий огонь, в котором они сжигали свои страхи, то теперь у них оставались лишь молитвы. Только надо понимать, что в тех глухих краях даже святая вода порой была роскошью. Нет, конечно, то, что предлагала им Церковь, совершенно не работало. Она словно вернула богам огонь, похищенный Прометеем, оставив людей безоружными перед своими мертвыми.

Все изменилось. Все стало предметом сомнений и недоверия. Даже культ предков. Даже и сами предки, души которых вдруг оказались, подобно душам язычников, проклятыми, заточенными в лимбе или пропавшими бог весть где59. Прошлое буквально стучалось во все двери. Вот почему мертвые эпохи христианизации Исландии поднимались из курганов, будто движимые cupio dissolvi*. Теоретически – чтобы досаждать живым. Практически – с самоубийственным желанием быть преданными огню, как их предки: нелегко родиться в одном мире, а умереть в другом. Так они возвращались в мифическое прошлое, где трудно было различить бытие и небытие, возвращались в то пространство, к которому они по-настоящему принадлежали. Кто знает, родись Христос за Полярным кругом, какой была бы теперь граница между жизнью и смертью? И была бы она вообще?60

Северные возвращения

Рождество. Навязчивое Рождество. Неотступное Рождество. Время, когда распахиваются врата иного мира. Когда неизбежно случается что-то странное. Что-то страшное. Если кто-то возвращается к жизни хоть ненадолго, не стоит ждать, что после Рождества он смиренно спрячется обратно под каменный курган в ожидании нового открытия врат. И вот он уже тут: носится по крышам, избивает людей и скот, сеет болезни и во всех смыслах сводит людей с ума.

Но что мы знаем о Рождестве? Ведь даже зимой большинство из нас видит солнце высоко в небе. Радуются световому зимнему дню длиною почти в половину суток. Разве мы и вправду чувствуем разницу между летом и зимой, теплом и холодом, светом и тьмой? Да-да, речь обо всех, живущих южнее Исландии61. Воистину, космический масштаб смерти не понять, находясь слишком далеко от Полярного круга. Лишь на определенной широте видишь, как зима душит природу под покровом будто бы вечного снега и тьмы. Зима подводит жизнь к определенной границе, к некоему пределу. Она действует точно мучитель, который знает, когда нужно остановиться, чтобы жертва не погибла, но при этом моральные силы окончательно покинули бы ее. И под своим недвижимым льдом зима сохраняет природу в состоянии дремлющей жизни долгое, долгое время. Эта жизнь смиренно ждет. Как и мертвые. Они тоже здесь – на севере – в вечном ожидании62. Как замечает Джорджо Манганелли:

Путешествие на Север – это путешествие к иным небесам, в мир невероятных оттенков света, нежданных облаков, непредставимых закатов. На Севере свет занимает бесконечно больше пространства, чем на Юге: мы поглощены нашей яростной, агрессивной световой реальностью, где длится вечный спор ночи и дня, но круглый год, в любой сезон, тьма и свет делят между собой владение миром. Наши сутки разделены на время сновидений и время яви: четкие, точные, измеримые часы и минуты. Не так на Севере, где есть сезоны полного триумфа света, но триумфа негромкого, медленного, волшебного в своей нежности. В иные же сезоны ночь сковывает небо и землю. «И полоска солнца видна там три месяца в году, по несколько часов в день», – рассказывал мне голландский священник63.

Смена дня и ночи, которая у нас происходит ежедневно, в Исландии – в каком-то смысле годичный цикл. После лета время скользит по темному склону – вниз, вниз, до зимнего солнцестояния – самого короткого дня в году64. Тогда же на небе появляются бледные мерцающие огни, их становится все больше и больше, и вот уже небосклон весь расцвечен зелено-голубыми полосами. Розовый горизонт утопает в тишине. Кругом ни шороха, и кажется, будто от этого беззвучия кружится голова. Каждый год солнцестояние словно пытается изменить баланс сил меж теми, кто на земле, и теми, кто под землей, ведь надо же по-честному, верно?

Этот праздник – с древности зовущийся Йоль – длится те же двенадцать дней, которые в других местах именуют «вампирскими». В данном случае стоит сказать, что все же тринадцать дней, поскольку скандинавы и другие германские народы включали в счет и начальный день. Йоль – праздник «колеса» года65. Праздник солнца и живых. Но и мертвых тоже. В это время принято было украшать елки плодами и огнями, чтобы призвать возвращение весны. Так было всегда. Пока религия, основанная Сыном Божьим, не знавшим ни снега, ни необходимости зажигать факелы в дневное время суток, не переименовала его в «Рождество». Пока не объявила, что именно в этот день и родился Спаситель – возможно, чтобы и у него была красивая елка – вся в огнях.

Итак, было Рождество. С 1000 года по закону все стали христианами и должны были верить в правильных богов. Герои «Саги о Греттире», сложенной в XI веке, старались следовать новым правилам, как и в большинстве подобных сказаний, записанных в XIII–XIV веках. Однако их история прозвучала как хрупкое воспоминание, воплотив своего рода прошлое, готовое вернуться, ибо оно вне времени. Торхалль жил в сумрачной, тенистой долине. Это, в общем-то, всегда несколько печально. Но в Исландии – и вовсе настоящее бедствие, ведь здесь каждый луч света буквально на вес золота. Да к тому же не прибавляют радости и слухи о том, что в этой самой долине водятся странные существа. Из-за этого Торхаллю никак не