Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

вампирских – историях. Его важность уходит корнями в ближневосточные верования: «Душа три дня оставалась рядом с телом, надеясь вернуться. Лишь когда лицо начинало разлагаться, она оставляла надежду и отправлялась в путь»107. Вспомним и Парацельса, предупреждавшего не оставлять трупы «более трех дней на виселице или колесе» – чтобы не лишить их магических свойств: после этого срока они и вправду становились, по словам Турнефора, «окончательно мертвыми»108.

На девятый день душа отчитывалась за свои деяния, а на сороковой представала перед Богом для первого суда – перед Страшным109. Это движение к стабильности сопровождалось заупокойными службами на 3‑й, 9‑й и 40‑й день. Даже если Церковь официально не признавала медленного перехода души, обряды подталкивали к такому пониманию. Сороковой день был пределом – «метафизическим карантином», как назвала его антрополог Джульет Дю Буле110. После этого никаких оправданий неправильного разложения не принималось (если только покойный не был отлучен, но это уже другая история). Именно через сорок дней выкопали Арнольда Паоле, свистящего вампира из Медведжи, и обнаружили его «целым и невредимым». Видимо, он не только упал с телеги с сеном, но и сорвался с «лестницы в рай». Вряд ли огонь, которым его проводили односельчане, помог ему забраться обратно.

Далеки от чистилища

Один вопрос в этой истории особенно не давал покоя. Ришар, член иезуитской миссии на Санторини, спрашивал прямо: почему такие явления случаются только с православными?

Ни один из нас, франков, умерших в вере и убеждениях Римской церкви, не становился вриколакасом и не превращался после смерти в орудие демона, как это случалось с греками. За что мы благодарим Божественное Милосердие. Иные приписывают эту милость нашим святым маслам, которыми помазуется тело, другие – силе нашей святой воды, третьи – святости наших кладбищ. Истинно ли это, нет ли – пусть судят знающие111.

Позже и вовсе скажут, что возвращенцы – это социальный конструкт и там, где в них не верят, их попросту не существует. Однако, разумеется, в XVII веке так не рассуждали. И потому одни допускали, что католические кладбища и обряды отпугивают нечисть; другие же, как православный монах из знаменитого монастыря на Аморгосе, заявляли, что «одержимость демонами – знак истинности нашей веры, ведь ни турки, ни латиняне не претерпевают после смерти подобное превращение»112. Получается интересная драматургия. Греки: «У нас есть вампиры, значит, мы – лучше». Остальные: «У них есть вампиры, значит, мы – лучше» (или «они – хуже», что, конечно, одно и то же).

Воля Божья непостижима. В этом никаких сомнений. Однако не все греки были в восторге оттого, что Господь отметил их таким «знаком превосходства». Более того, некоторые православные, особенно если у них в роду уже были вриколакасы, перед смертью переходили в ислам – чтобы наверняка истлеть в могиле113.

Многие связывали греческий феномен возвращенцев с практикой «двойного погребения»: тело хоронили, ждали скелетизации, затем переносили в костницу114. Этот обычай, распространенный шире, чем принято думать (например, в Сицилии или Неаполе), создавал порочный круг: аномальные трупы находили потому, что эксгумировали, а эксгумировали потому, что находили подобного рода трупы115. Но стоит отметить, что в Сицилии и Неаполитанском королевстве, за исключением отдельных случаев в общинах греческого обряда, вампирические верования, похоже, не зафиксированы116. Кроме того, нетленные тела – после естественной мумификации или намеренно «высушенные», иной раз даже несколько раздутые – превращали в реликвии и выставляли на обозрение117.

Католические авторы вроде Аллация и Ришара считали, что вера греков в «ложно воскресших» объясняется также и отсутствием чистилища в православной теологии. Для греков, по мнению католиков, нетленные тела стали «личным» (в противовес коллективному) пространством временных мучений для недостойных душ118. Это объяснение кажется натянутым и, несомненно, отражает когнитивное искажение тех, кто считает, что чистилище реально существует и что те, у кого в системе верований нет представлений о нем, все равно так или иначе создают себе его подобие. Тем не менее это объяснение, возможно, дает ключ к пониманию вампирических явлений в целом: в самом деле, рассказы о вампирах значительно реже встречались там, где был распространен культ чистилища. Исключение составляли лишь регионы вроде Силезии и Моравии, где смешение разных культурных традиций и политических сил создавало настоящие «короткие замыкания» в сознании людей.

Вопрос, конечно, не столько в распространении идеи о «третьем царстве» загробного мира, сколько, говоря словами Мишеля Фуко, в реализации проекта «великого заточения» мертвых, осуществленного Римской церковью через это самое чистилище: как тела покоились в священной земле, так и души заключались в духовном «аналоге» земного упокоения – под юрисдикцией Церкви119. Никто не мог выйти оттуда без Божьего разрешения – тем более чтобы ходить по земле и вредить живым120. Именно эта «приватизация» смерти Церковью помешала формированию вампирского фольклора в католических регионах.

Однако все это за две главы до завершения, кажется, полностью переворачивает перспективу нашего исследования. Мы начали с вопроса: почему люди верили, что мертвые возвращаются во плоти? И ответили, что иначе и быть не могло в тех обществах, где, несмотря на различия культурных традиций – германской, славянской, а также поддавшейся славянскому влиянию греческой, – был возможен свободный и непосредственный доступ к телам умерших. Притом характер самих возвращенцев не отличался единообразием – разве что с точки зрения Западной Европы, которая использовала унифицированный термин «вампир» для обозначения множества посмертных существ, воспринимаемых как «чужие», инобытийные.

Теперь же, учитывая, что схожие верования встречаются в разных уголках мира, а «европейский пояс вампиров» охватывает почти весь континент, кроме лишь треугольника Италия – Испания – Франция, не следует ли считать именно его, пространство этих трех стран, исключением, а не правилом?121

Может, стоит переформулировать главный вопрос нашей книги. Может, он должен звучать так: «Почему в католических странах не верили в вампиров?» Может быть, стоит осознать, что именно «западное» мировоззрение создало тот культурно-политический нарратив, который сделал людей этого региона невосприимчивыми к мифологии вампиризма. Что, если и сам миф о вампире – плод западного воображения, тоскующего по древним верованиям? Что, если и до сих пор в Европе горят ритуальные костры?

Глава десятая. Психоанализ огня

Тела, объятые пламенем

Всего лишь час – и от мертвых ни следа

«Я никогда не видел тел совершеннее. Они были подобны пальмам. Кожа их – светлая, розоватая», – писал в 921 году хронист Ахмад ибн Фадлан, посланник багдадского халифа, сопровождавший делегацию к царю волжских булгар. В этих словах он описывал не булгар, а варягов – выходцев из Скандинавии, осевших в землях Киевской Руси, которых он встретил на берегах Волги. «Но еще они – самые нечистые создания на земле», – отмечал он, поражаясь их странным обычаям, особенно погребальным обрядам, что становились тем пышнее, чем выше был статус и богатство усопшего (впрочем, в этом они не отличались от других народов). Однако умерший, о котором шла речь, занимал исключительно высокое положение, поэтому через десять дней после его кончины на берегу реки появился корабль и в центре его воздвигли великолепный шатер, украшенный драгоценными тканями:

Потом они принесли скамью, и поместили ее на корабле и покрыли ее стегаными матрацами, и парчой византийской, и подушками из парчи византийской, и пришла женщина старуха, которую называют ангел смерти… <…> …и вот он не завонял и не изменилось у него ничего, кроме его цвета. Итак, они надели на него шаровары и гетры, и сапоги, и куртку, и хафтан парчевый с пуговицами из золота… И они понесли его, пока