Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

точным ударом вонзить кол в сердце (опять же, где бы оно ни находилось). У нас есть довольно старое свидетельство такого вмешательства, которое, по сути, являлось уже не «превентивным», но скорее окончательным актом расправы с вампиром. Можно сказать, это первое упоминание такого рода, где главным героем стал восставший мертвец, которому, возможно, не успели как следует объяснить, что после пронзания колом нужно уже умирать по-настоящему. Без вариантов.

В 1366 году пастух из деревни Блов (или Влов) близ Кадани (ныне Чехия) после смерти, как и положено по сценарию, принялся тревожить односельчан, являясь к ним по ночам домой и удушая их во сне. Тот, кого он называл по имени, умирал в течение недели. Наконец решено было поднять его из могилы. Тело оказалось в удивительной сохранности, и тогда односельчане вонзили ему в грудь здоровый кол. На что мертвец лишь нагло усмехнулся: «Думаете, вы победили меня? Да это просто палка – отгонять собак!» Кольям еще предстояло завоевать статус главного оружия против нежити, да и то этот статус всегда можно было оспорить. Огонь же не знал сомнений: он давал гарантию, все обращая в прах. Именно к сожжению в итоге и приговорили пастуха, оказавшегося любителем пошутить после смерти41.

Но почему же кол не сработал? Может, проблема была в выборе дерева? Вряд ли. Сегодня мы склонны думать, что колья непременно должны быть ясеневыми, но традиционные представления на этот счет иные: в зависимости от местности и предполагаемых магических свойств деревьев предпочтение отдавалось разным породам. Ясень действительно использовался на территориях современной России и балтийских стран, а позже благодаря книгам и фильмам XX века и вовсе стал считаться классикой42. Однако в ранних преданиях о восставших мертвецах это дерево почти не фигурирует.

Другое дело боярышник. Для германских и южнославянских народов это было антивампирское дерево par excellence. Мы уже встречали его в истории с Джуре Грандо, истрийским стригоном. Ягоды у этого кустарника сочные и красные, как кровь, а из его ветвей, согласно древней легенде, сплели терновый венец Христа, который ему в насмешку надели на голову. Германские народы бросали шипы боярышника на могилы преступников, вероятно, чтобы создать магический барьер между живыми и мертвыми43. Выходит, дело было не в силе удара, а в том, насколько острыми оказывались шипы, пронзающие вампира. От этих шипов и зависело, вернет ли посланник дьявола то, что забрал у других. В Румынии, например, «голову и тело покойника обвязывали терновником. <…> Иногда вместо терновника в гроб клали ветви шиповника, но только после того, как старая женщина проткнет голову умершего длинной иглой, смазанной жиром свиньи, заколотой на Рождество»44. Так что не дарите роз вашим любимым вампирам.

Основы геотеологии

Возможно ли дать определение смерти? Медицинская наука задумалась об этом лишь недавно: в XVIII–XIX веках – благодаря новым методам реанимации, а с 1960‑х – из‑за необходимости определить границу, за которой любые усилия реанимировать человека становятся бесполезными. Это сложная и увлекательная история, но она далека от нашей темы. Однако ее изучение привело историков к неожиданному выводу: в Средние века и раннее Новое время не существовало единого представления о том, что значит «умереть» или «быть мертвым»45.

Одни представляли жизнь и смерть как единый непрерывный процесс, другие проводили между ними резкую черту. Для первых смерть была длительным состоянием, для вторых – мгновением. Выбор той или иной концепции зависел от эпохи, места и культуры. Как отмечает историк Нэнси Качола, «на севере Европы тело сохраняло жизненную силу, пока оставалось целым, поскольку, согласно местным верованиям, энергия жизни буквально была рассеяна по телу, удерживаясь в плоти и костях»46. То есть человек считался в каком-то смысле живым до момента полного разложения. Это подтверждает и Кэтрин Парк: «Если итальянцы воспринимали физическую смерть как мгновенное и окончательное разделение души и тела, то северяне видели в ней долгий процесс, соответствующий медленному тлению материи»47.

Итак, протяженность во времени на севере и всего лишь мгновение – на юге. В этой древней поляризации немалую роль играли природные условия: в первую очередь широта. На севере Европы замедленное разложение создавало впечатление, что в телах еще долго сохранялись признаки жизни. Мы говорили в основном о славянских странах, но стоит взглянуть и на Скандинавию, и на Исландию, где земля месяцами оставалась скованной льдом. Вся природа там словно замирает на зиму, умирает будто бы безвозвратно, и это порождало мысли о том, что в любом существе может таиться дремлющая искра жизни, способная вспыхнуть вновь. Только никто не знает как и когда.

Мы обратились к северу, чтобы увидеть явление во всей полноте. Впрочем, не обязательно для этого забираться так далеко в край снегов и льдов. В горных районах между Баварией и современной Чехией до сих пор можно встретить Totenbretter – «доски мертвых». Так называются особенным образом сделанные деревянные щиты с именами людей, которые когда-то жили в этой местности. Прежде такие доски использовали в качестве своего рода носилок, на которых зимой оставляли завернутые в саван тела в ожидании оттепели, когда их можно было предать земле48. Очевидно, что смерть в столь суровых погодных условиях едва ли ассоциировалась с окончательным уходом: пока не было физического погребения, не могло быть и духовного упокоения. Если добавить к этому упомянутые ранее практики судов над трупами, круентации, использования крови в медицине и пр., становится ясно: по представлениям людей Северной и Центральной Европы, мертвое тело сохраняло энергию и даже подобие «разума». Только огонь мог навсегда лишить его этой силы.

Разумеется, нельзя недооценивать роль христианизации, которой потребовалось около тысячи лет, чтобы более-менее прочно закрепиться в самых северных уголках континента49. В средиземноморских же регионах христианство укоренилось уже в первые века, к тому же климат там схож с исторической Палестиной, где Лазарь всего лишь на четвертый день после смерти начал издавать зловоние (Ин 11: 39). На юге этапы разложения протекают сравнительно быстро, и, следовательно, «уход» мог восприниматься как нечто довольно стремительное.

Смерть, возможно, не была тем мгновенным исходом (exitus) души из тела, как это утверждал Тертуллиан, для которого «если смерть не наступает полностью, ее не существует. Если остается хоть частица души – это уже есть жизнь: смерть не станет единым целым с жизнью, как ночь не едина с днем»50. Подобные рассуждения богословов вряд ли оказали прямое влияние на народные представления51. Тем не менее исчезновение члена общины было событием, которое – при достойных похоронах и погребении вблизи мощей святых – не вызывало особой тревоги52. Церковь брала умершего под свою юрисдикцию, как физическую, так и духовную: теперь она контролировала и тело его, и душу, хотя в ту эпоху различие между ними едва ли осознавалось в полной мере. Так Церковь гарантировала мирное сосуществование с живыми, а умершие становились, по выражению Патрика Дж. Гири, своеобразной «возрастной категорией» – seniores (старшими)53. Однако это происходило лишь при условии, что их останки были приняты и очищены освященной землей, в которой они покоились: земля не только избавляла их от всякой скверны, но и давала место, где они за разумный срок могли истлеть и превратиться в скелет. На символическом уровне это дарило им упокоение на веки вечные, оставляя право на посмертную жизнь лишь тем усопшим, что уже достигли рая. Так культ предков уступал место культу святых