Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

сполна: и рога, и ненависть соседей. Как бы то ни было, нужно было действовать. Священник собрал благочестивых и рассудительных мужей, чтобы определиться с дальнейшими действиями. И двое братьев, чей отец пал жертвой той же эпидемии, тайно от остальных решили разобраться с посмертным убийцей:

…схватив лопату и различая, где ее острый край, они поспешили на кладбище и начали рыть. И думая, что им придется рыть достаточно глубоко, они внезапно, еще до того как большая часть земли была вынута, обнажили голый труп, раздутый до огромной толщины, с чрезвычайно раздутым и залитым кровью лицом, тогда как саван, в который тело было обернуто, казался почти полностью был разодран в клочья. Однако молодые люди, воодушевляемые своим гневом, не боялись и нанесли рану бесчувственному трупу, из которой нескончаемым потоком полилось так много крови, что его можно было уподобить пиявке, наполненной кровью многих людей [sanguisuga fuisse multorum].

Поразительно в этой истории и описание тела – раздутого и багрового, и слово, каким автор называет живого покойника: «кровосос». Это точный перевод немецкого Blutsauger – термина, которым чиновники обозначали «вампира». Словно, увидев раздутый, багрово-красный труп, нельзя было и подумать ни о чем ином, кроме того, что он высасывал кровь, то есть жизненную силу, – у живых. В данном случае, правда, он не впивался клыками в шеи жертв, а просто носился по округе, распространяя чуму и – симпатически – конденсируя их жизненную энергию в своей могиле.

Вильям Ньюбургский стал первым и последним в английской литературе, кто так ярко описал разлагающееся тело возвращенца и, главное, употребил в его отношении слово «кровосос», которое больше нигде не встречалось. Это позволяет предположить, что в последующие века – даже во время Черной смерти – отношение к подобным карательным (как в Алнике) или превентивным (как в Берике-апон-Туиде) эксгумациям изменилось, ибо они скорее создавали проблемы, чем решали их109. Возможно также, что, сменив «козлов отпущения», люди обратили свою очистительную ярость в другое русло110.

Как бы то ни было, нельзя недооценивать значительную эволюцию образа возвращенца в XII–XIV веках, вероятно связанную с распространением культа чистилища. Уже около 1400 года английские призраки приобрели более эфирный облик: о женщине-привидении прямо говорилось, что ее тело было «не плотским, но иллюзорным [non solida sed fantastica]»111. И это резко контрастирует с вполне физическими потребностями Hundeprest’а, который не только был ранен топором, но еще и ловко пробирался в могилу, захлопывая за собой плиту: «бряк-бряк». Все это, конечно, странно. Особенно если, зная о последующих трансформациях, внимательно прочесть слова Вильяма, завершающие эпизод с «кровососом»:

Когда этот дьявольский адский пес был, таким образом, уничтожен, распространившийся среди людей мор прекратился, как будто бы воздух, который был испорчен заразными похождениями смертоносного тела, был уже очищен [purgatus] огнем [igne illo], который его поглотил112.

Жители Алника искали буквально purgatio per ignem – «очищения огнем», обеззараживания воздуха, как уточняет Вильям. Хотя, конечно, горел не воздух, а тело. «Психоанализ огня» раскрывает истинную суть таких практик: человек сжигал фетиш, назначенный источником зла, и через этот ритуал ощущал очищение – себя, общины, воздуха или чего угодно. Любопытно, что в последующие века такое агрессивное (хотя и «по праву самообороны») отношение к возвращенцам изменилось. Произошло это одновременно с появлением менее телесных потусторонних существ. Будучи душами из чистилища, они уже проходили свое purgatio per ignem на духовном уровне. Их наказывал и очищал Божественный механизм, избавляя живых от необходимости самим разбираться с опасностью – проверять, зловредны ли покойники, и уничтожать их в случае угрозы. Что ж, можно сказать, в теории, люди освободились от страха перед мертвыми. Возможно, именно так «небесный огонь» погасил земные костры.

Все чистилища мира

Идея чистилища не имеет явных оснований в Священном Писании. Павел, который, как и его современники, ждал скорого возвращения Христа, писал, что в момент Суда всякий пройдет через огонь, потому что «огонь испытывает дело каждого каково оно есть» (1 Кор. 3: 12–15). Однако со временем появились вопросы по поводу сроков, способов и места этого испытания. Первый развернутый ответ на них в начале V века дал Августин Блаженный. Он объяснял, что за исключением немногих душ, попадавших сразу в рай или ад, после смерти большинство являлось «в таинственные обители, где становилось ясно, заслужили они своими деяниями при жизни покой или вечные муки»113.

Так постепенно то страшное время, когда вспыхнет ignis purgatorius – «очистительный огонь» (где «purgatorius» пока еще не субстантивировалось и оставалось прилагательным), становилось все ближе и в итоге от «конца времен» сдвинулось к моменту индивидуальной смерти. С антропологической точки зрения интересно было бы изучить, насколько это представление о том, что умершие горят, чтобы очиститься и восстановить космический порядок, связано с духовной потребностью в катарсисе, который неизбежно случался в ходе ритуальных практик против вампиров114. Благодаря субстантивации того, что изначально было лишь прилагательным, неопределенные «таинственные обители» медленно оформились в третье царство загробного мира, названное собственно «чистилищем». Как показали ставшие уже классическими исследования Жака Ле Гоффа, более-менее конкретное представление о чистилище зародилось лишь в конце XII и оформилось уже в XVIII веке115. Если мы взглянем на временную шкалу – от рождения Христа до настоящего времени, – то увидим, что без чистилища Римская церковь существовала дольше, чем с ним.

Труд Ле Гоффа, и до сих пор остающийся во многом ориентиром, в свое время был широко обсуждаем116. Особенный интерес для нас вызывает то, что описанное им заточение душ в чистилище совпало с тем временным периодом, который Жан-Клод Шмитт обозначил как «вторжение духов». В это время – XII–XIII века, – как никогда прежде, множились фантастические истории. Но были они не о призраках в нашем понимании, а о возвращенцах в теле – агрессивных, злобных, приносящих людям страдания и беды117.

Сам Вильям Ньюбургский свидетельствует о небывалой посмертной истерии:

Если бы не частые примеры, случившиеся в наши времена, которых, по правде сказать, хватает в избытке, то было бы нелегко в это поверить, чтобы удостовериться в том факте, что тела мертвецов могут выходить (я уж не знаю, благодаря чему) из своих могил, сеять вокруг ужас или гибель живым людям и вновь возвращаться в свои могилы, которые при их возвращении вдруг сами открываются, чтобы их впустить. Было бы странно, если бы такие вещи происходили прежде, поскольку мы не находим свидетельств о них у древних авторов, в чьих обширных трудах должно было быть записано все, достойное упоминания, ведь раз они никогда не пренебрегали отметить события, представлявшие интерес лишь для современников, то как они могли опустить факты столь удивительные и ужасные, если предположить, что они случались и в их дни тоже?118

Разумеется, это не значит, что беспокойные мертвецы были изобретением XII века: многое зависело от конкретных европейских контекстов. Зато ясно, что в тот период – не в последнюю очередь из‑за литературного освещения подобных явлений – возвращенцев воспринимали как социальную угрозу. В этом видится потребность в более четком оформлении представлений о загробном мире, в некой универсальной концепции, в конечном счете схожей с той, что возникла в XVIII веке при появлении вампиров, которые западным теологам показались историческим новшеством119.

Исследователи предлагали разные объяснения средневековому «вторжению» мертвецов. Одни, к примеру, связывали его с зарождением фантастических жанров в литературе120. Другие – с возвеличиванием роли дьявола в схоластике121. Но в целом кажется, что эта глобальная перестройка отношений с умершими могла