Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

в этом споре), столкнулись две Европы, каждая из которых считала себя чуждой этим «суевериям», хотя на деле была куда ближе к ним, чем полагала в своем снобизме: Европа святых и Европа вампиров или, точнее, живых мертвецов, чье происхождение иногда связывали с колдовством. Они не разлагались по самым разным причинам, но уж точно не из‑за блаженства души, некогда обитавшей в них. Это создавало своеобразное разделение сфер влияния над мертвыми телами: Бог взаимодействовал с католическими останками; Сатана же и прочие пестрые сверхъестественные персонажи – с протестантскими, покоившимися на кладбищах, все больше напоминавших кишащие нечистью деревни мертвых. Святые против вампиров – что еще тут скажешь.

Разумеется, у этой посмертной драматургии были свои законы: сначала должно было возникнуть предчувствие – видение, сон или откровение, затем следовали раскопки, и вот находили один, а то и два искомых тела. Останки эти могли быть и не тронутыми разложением, а могли оказаться просто костями, но это не смущало, ведь нетленность понималась и как категория духа17. Самое главное при любой эксгумации – это эмоциональное потрясение от увиденной крови, если таковое случалось. Потрясение от «гробницы, омытой кровью» (sanguine tumulus madet)18. Это сразу же вызывало в памяти тысячи рассказов о вампирах.

Да, люди искали решение своих проблем в человеческих останках, сокрытых в земле, но нельзя забывать, что поиск этот происходил в историко-политическом и религиозном контекстах того времени. Останки казались необычайно деятельными, но именно поэтому их нельзя было уничтожать – а, напротив, следовало перенести в защищенное место, дабы там они спокойно явили свою praesentia и potentia19. И речь сейчас не о телах, отмеченных стигматами проклятия, но о покойниках, в чьем облике присутствовали «неопровержимые свидетельства» их мученической судьбы. Однако случалось, что «вампирские метки» и признаки мученичества оказывались пугающе схожими. Да и сама история не отличалась сюжетным разнообразием: момент кризиса, предчувствие, поиск решения под землей, обнаружение аномальных останков. И затем – нарратив: вампирский или агиографический, в зависимости от мировоззрения того, кто поднял несчастного мертвеца из могилы. И от поставленных целей.

Представим себе: место действия – Милан. На календаре 17 июня 386 года. Императрица Юстина, мать юного Валентиниана II, истово добивается у епископа Амвросия* достойного места, где бы ариане могли свершать богослужения. Амвросий противится изо всех сил, хотя к тому моменту здоровье его уже весьма пошатнулось. Возможно, он опасался потерять новую базилику – ту самую, где мечтал быть погребенным. Боялся, что ее займут ариане*. Эта базилика слишком много значила для епископа. Однажды его спросили, освятит ли он ее так же, как базилику у Римских ворот. Тот ответил: «Я исполню это, если найду мощи мучеников»*.

И надо же, вскоре святого посетило предчувствие, или то, что в позднейших пересказах именуется сном или видением. Началось все с того, что к епископу прибыли некие люди, на которых он должен был «возложить руки» (что заставило некоторых предположить, будто к священнику привели бесноватых)20. Такая деталь, безусловно, придала бы рассказу мрачную атмосферу, но точных сведений на этот счет у нас нет. Известно лишь, что Амвросий не стал совершать обряд, но с помощью пришедших к нему людей чудесным образом обрел то, о чем давно мечтал:

Даже клириков объял трепет, кοгда я приказал очистить οт строительного мусора место перед решеткой, где лежат святые Феликс и Набор, и увидел нужные приметы. <…> Мы обрели двух мужей высокого роста, какой встречался в древности. Все кости в целости, много крови21.

Трудно сказать, были ли в IV веке те останки более целыми, чем сейчас*. Следует отметить, что вплоть до Высокого Средневековья, говоря о «святых телах», подразумевали в основном кости (как это было и у греков). Лишь позднее стали придавать особенное значение именно нетленности плоти22. В случае же с «двумя юношами исполинского роста» крови было, как сообщил епископ Амвросий, «много» (sanguinis plurimum). Но крови ли? Вероятно, они увидели обычную красноватую вязкую жидкость, которая в подобных случаях могла происходить из земли или из разложения тел, что покоились в данной могиле либо в соседней. Однако же эта «кровь» вместе с «головой, отделенной от туловища» (по крайней мере, у одного из двоих) подтверждала версию мученичества23. Тут же среди старейшин отыскались те, кто вспомнил историю мучеников и их имена. В случае с вампирами тоже всегда находился кто-то, готовый «вспомнить» то, чего не было. В любом случае церковники торжественно объявили об обретении мощей братьев-мучеников Гервасия и Протасия. Амвросий получил искомое: местных мучеников для своей базилики, которая теперь стала неуязвимой и еще более значимой. А эти бедные юноши, погибшие неизвестно как, «отблагодарили» общину чередой чудес (правда, побежденные ариане сочли эти чудеса мошенничеством)24.

История с Амвросием и мощами интересна во многих отношениях. Во-первых, она показывает, насколько выбор «аномального» тела зависел от множества факторов: сохранности, наличия «крови» или особых физических черт. К примеру, рост миланских мучеников был около 180 сантиметров – редкость для той эпохи. Выбор, если быть циничным, мог основываться и на эстетических соображениях. Кроме того, рассказ епископа иллюстрирует, как каждый элемент – даже предполагаемая кровь – наполнялся позитивным или негативным смыслом в зависимости от символического контекста. Во-вторых, эти эксгумации воспринимались как предвестия грядущего воскресения. «Не без оснований многие видят в обретении мучеников подобие воскресения», – читаем мы в более поздних комментариях25. Тела мучеников считались живыми и действующими по воле Божьей, что перекликается и с вампирскими фантазиями.

Но самое показательное для нашей темы – то, что жертвенность двух местных мучеников придавала всей общине своего рода «мученическое достоинство». Гимн авторства Амвросия гласит: «Nequimus esse martyres sed repperimus martyres» («И пусть не мученики мы, / Но мучеников обрели»*, 26). И это, независимо от намерений автора, многое говорит о том, как страдание и мученичество – вопреки современным нормам и представлениям – могли спасать, очищать или облегчать судьбы других людей. Разве не так поступил Христос, Своей жертвой, Своей смертью искупив наши грехи?27

Возвращаясь к теме предыдущей главы, мы можем смело сказать, что души в чистилище, объятые пламенем, как и вампиры, сожженные на костре, очищали не только себя, но и, казалось бы, весь мир вокруг. Вот почему, как только эта система сделалась упорядоченной и обрела форму, появилось и представление о том, что для поддержания космического равновесия души нужно удерживать в страдании. Нужно, чтобы огонь не угасал, обращая хаос в порядок. А иначе одни только молитвы не помогут справиться с последствиями этого адского хаоса и потребуются более действенные ритуалы. Жертва же – подлинная или мнимая, даже если ее приносят души уже усопших людей, работает на благо живых – тех, кто ее присваивает себе, избавляясь тем самым от необходимости страдать и жертвовать самому. В этом символическом обмене кто-то в любом случае должен страдать – пусть даже в ином времени или измерении, – чтобы другой получил благо (духовное или материальное). И знание, что это уже происходит, что жертвоприношение совершилось и непрестанно совершается, теоретически устраняет неизбежность новых жертв. Наконец, о пролитой крови в гимнах Амвросия есть строки, возвращающие нас к прежним размышлениям. О мощах Гервасия и Протасия поется:

Сокрыты были мощи их,

Но не источник святости:

Сокрыть нельзя святую кровь,

Взывающую ко Отцу [qui clamat ad Deum Patrem]28.

Отсылка к «гласу крови», взывающему к Богу, снова помещает нас в знакомый контекст: