Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

немцы, греки, итальянцы, испанцы, венгры. И создаются национальные группы. Мне кажется, что самая большая группа — евреи. И они рассказывают друг другу о поездке и, главным образом, о том, почему их задержали. Этого задержали врачи, так как выяснили, что его жена была не со всеми. Второго — из-за долга, третьего — потому что у его ребёнка была небольшая температура, четвёртого — потому что у него не было денег, чтобы предъявить.

От «жителей» я узнал, что в 7 утра — перекус, в час — полдник, и в 6 — ужин, а с 7 до 8 вечера каждый должен вернуться на своё место в своём бараке. Я также узнал, что задержанные иммигранты делятся на две категории. Те, у кого в документах есть красный пропуск, будут задержаны на короткий срок и им не придётся проходить повторную проверку, а у тех, у кого такого пропуска нет, дела серьёзнее и им придётся пройти «специальное дознание». Их могут отправить обратно. К сожалению, я оказался во второй категории. На сердце у меня стало ещё тяжелее.

Поздно, очень поздно, в первую ночь на острове Эллис я заснул и проснулся от диких криков, ударов и хлопков. Я тут же спрыгнул с кровати и побежал к остальным, чтобы узнать, что произошло.

«Ничего, — отвечают мне, — так нас будят». Из комнаты нас выпустили только через час, не выспавшихся. Никакого послабления, под присмотром охраны. Все мужчины и женщины здесь вместе. Велика была моя радость при виде Ребекки и Тайбеле. Ребекка рассказала мне, что Тайбеле ни за что не хотела вставать. Она упрашивала её: «Дай мне немного поспать».

Мы перекусили, а затем пошли в общую комнату. Некоторые захватили места для сидения на лавочках за столами, но большинству сидеть было негде. Сотрудник, еврей, рассказал мне, что он работает здесь уже двенадцать лет и впервые видит такой переполненный иммигрантский дом. Пустячок: пришло двенадцать кораблей и ещё не все разгружены. Некоторые корабли с иммигрантами до сих пор стоят на воде и ждут разрешения высадить иммигрантов. Они все боятся квоты. И вот в этой огромной комнате нам всем предстояло провести целый день. Воздух здесь с утра невыносимый, несмотря на то, что окна были открыты. Но свежему воздуху сюда не попасть, потому что все двери и окна заблокированы стенами близлежащих огромных зданий. Отсюда даже неба не видно.

Люди потеют, курят, кашляют и отплёвываются. Пол влажный и скользкий. Комната настолько забита людьми, что просто невозможно пошевелиться. Густой воздух наполнен суматохой, криками, истериками, плачем и стонами.

Приходят новые иммигранты. Становится всё теснее. Просто невозможно дышать. Люди тщетно ищут место, где можно было бы подышать воздухом. Доходит до того, что многим женщинам становится плохо, но они боятся об этом говорить и сидят как парализованные… Они поднимают себе настроение каплями валерианы. Есть дверь с решёткой, которая ведёт во двор — небольшой прямоугольный дворик с высокими стенами. Дверь слегка приоткрыта. Из неё поступает немного свежего воздуха. Возле двери четыре скамейки. На каждой скамейке могут разместиться четыре человека. Трогательно наблюдать картину, как женщины целыми днями сидят вместе на скамейках, не желая покидать это место ни на минуту.

Открывается дверь, и входит сотрудник с карточками в руках. Он располагается на скамейке и внезапно его окружают все. Становится тихо. Все ждут, когда их вызовут, назовут их имена. Сердца у всех колотятся от волнения, все в крайнем напряжении. Он называет имена счастливцев, которых ждут родные, чтобы забрать с Острова Слёз. Радость вызванных неописуема. Так становятся счастливыми люди, освободившиеся из ада.

После каждой названной фамилии сотрудник кричит: «Бери свою поклажу, давай побыстрее, пошевеливайся!»

Люди быстро собираются, прощаются, желают скорейшего освобождения оставшимся и становятся около двери, дожидаясь, пока её отопрут, откроют и их выпустят. Все спешат к освобождающимся, дают им адреса родственников и просят зайти к ним и попросить родственников сделать всё возможное, чтобы освободить их отсюда как можно скорее.

Не вызванные остаются разбитыми, разочарованными и часто раздаются новые рыдания, новый истерический крик. Они ещё больше, чем прежде, впадают в отчаяние и долго не могут прийти в себя. А потом суматоха начинается с новой силой. Опять крики, плач, ругань, проклятия. Кажется, вся комната наполняется диким воем, так что даже стены кричат, плачут. Смотришь на толпу, вид у всех ужасный, грустный, глубоко страдающий.

И тут заходит другой сотрудник с большой сумкой телеграмм и писем. Он садится за стол. Толпа устремляется к нему, его окружают. Каждый сгорает от нетерпения, есть ли для него что-нибудь с воли, может быть, он получит хорошие новости. Чиновник начинает вызывать и передавать письма и телеграммы. Почти все письма и телеграммы имеют одно и то же содержание: мы делаем всё возможное, чтобы вы освободились. Мы отправляем вам деньги. Мы ждём вас с нетерпением. Будьте спокойны — всё будет хорошо, и мы скоро увидимся.

Отправители писем и телеграмм совершенно не знают, не могут даже представить себе, какую радость и счастье они доставляют своим несчастным близким родственникам этими немногими словами.

Иммигрантов высаживают с нескольких кораблей и привозят к нам сотнями. Становится всё тесней и тесней. Дважды в день приходят врач с медсестрой. На вопрос врача «как вы себя чувствуете?» все отвечают: «здоров», и на моих губах невольно появляется улыбка. Я видел там многих иммигрантов, которым было так плохо, что у них не было сил даже сидеть на скамейках, которые поддерживали себя разными лекарствами, а как только приходил врач, сразу поднимались, бодрились из последних сил, вставали прямо, вытянувшись, как солдаты, и отвечали «здоров». Уже час дня. Чиновник растворил обе широкие двери, вошёл к нам и крикнул: «Обедать!» Снова пересчитанные и под надзором мы идём каким-то коридором. Замечаем надписи на некоторых дверях: «Для специального расследования», «Для свидетелей», «Душевая»… Входим в столовую. Из окна видно море. Воздух здесь довольно свежий. Мы не можем надышаться. Окна приоткрыты, и с моря дует свежий прохладный ветер. Ах, как же это хорошо!

Возле столов стоит много полицейских. Столы готовы. Мы, евреи, сидим за «еврейскими столами». Но за нашими столиками я почему-то вижу ещё египтянку, польку, двух итальянских девушек и сирийку. Они тут по ошибке, они тоже еврейки?

Мы с женой и ребёнком пробыли здесь два дня. Мы не получили ни письма, ни телеграммы. Подозрение, что наша телеграмма не дошла, крепло. Мы хотели послать вторую телеграмму на другой адрес, но нам не разрешили. Это значит, нам придётся дожидаться