«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

части, соответствующей стадии пере-перечитывания романа, – потому что Набоков тоже спланировал «Бледный огонь» таким образом, что к этим решениям можно прийти, лишь сполна отдав должное миру, в котором живут и погибают Джон и Хэйзель Шейд. Разработке обеих тем моего исследования – отсроченной взаимосвязанности открытий, углубляющейся с каждым новым чтением, и набоковскому изучению отношений между нашим миром и миром иным – повредил бы слишком поспешный вывод без понимания того, что к нему невозможно прийти слишком быстро, не задержавшись на панораме жизни, которая открывается при первом чтении романа, на смерти, неотступно сопутствующей перечитыванию, и, наконец, на потусторонних откровениях, которые Набоков позволяет нам получить в ходе пере-перечитывания. У критиков может возникнуть вопрос, позволяет ли Набокову его разработка темы загробной жизни получить, так сказать, и то и другое, то есть возможность утешиться в долгом отчаянии и не просто отдать должное смерти, но и найти основания для существования чего-то за ее порогом, что, как правило, нам недоступно.

Мертвые члены семьи Шейд, влияющие на живых в «Бледном огне», могут быть интерпретированы по-разному. Они – что угодно, только не способ окончательного утверждения «вот как все на самом деле», поскольку Набоков всегда подчеркивает, что любая форма сознания, отличная от сознания смертного человека, или не существует, или невообразима: все, что мы в состоянии вообразить, рушится от абсурдности попыток применить условия бренного бытия к вечному17. Можно, конечно, увидеть в роли «теней Шейдов» набросок потустороннего мира, а можно прочитать ее и как метафору, и как пространство вероятности, и как определенный антропоморфизированный сценарий непредставимого, и как образ чего-то совершенно неожиданного, и как откровение скрытого замысла, и как уклончивое выражение ничем не подтверждаемой уверенности, и как намек на то, что может быть скрыто в глубинной текстуре сущего.

На мой взгляд, в Набокове философски привлекательно то, что он знает обыденные подробности этого мира, как никто другой, и способен найти для них самые точные слова, однако дает нам почувствовать, что есть нечто большее и что, хотя наше незнание этого большего и абсурдно, факт нашего незнания не обязательно означает, что мы живем в абсурдной вселенной или что большего не существует. Принимая во внимание то, что из этого «большего» удалось открыть науке на уровне физических явлений – от лептонов до световых лет, – нелепо полагать, что нам уже все известно о явлениях метафизических.

Современная физика часто приближается к метафизике: предполагается, что наша вселенная всего лишь «пузырек», находящийся в другом, куда более масштабном, что она расщепляется на параллельные реальности, то есть фактически параллельные вселенные, каждое квантовое мгновение18, что мы живем в мультивселенной, внутри которой существуют все логически возможные вселенные19. Откровенно говоря, мне трудно поверить в некоторые из этих гипотез, но ведь и Фрэнсис Бэкон когда-то считал абсурдным предположение, согласно которому земля, казавшаяся столь незыблемой под его ногами, вращается в космическом пространстве, а в то время, когда Эйнштейн формулировал свою теорию относительности, никто не знал, что Млечный Путь всего лишь одна галактика из бесчисленного множества ей подобных.

По сравнению с этими гипотезами набоковские миры внутри миров выглядят весьма скромно. Но есть одно отличие. Набоков полагает, что в перемещении из одного мира в другой нам сопутствует сознательный замысел, что несовместимо с материализмом современной науки. Разумеется, наука существенно удалилась от своих мифологических истоков, от тех времен, когда силы природы отождествлялись с богом или богами, направлявшими жизнь смертных из некоего центра бытия, и пришла к точке зрения, которая последовательно избавляется от идеи центра и воспринимает не только людей, но всех земных существ, всех обитателей нашей галактики, а может быть, и вселенной как часть бесконечного ряда вероятностей, в котором наша действительность – лишь бесконечно малая часть.

Но мы проживаем наши жизни не в этих масштабах, и каждый из нас находится в центре нашего сознания, которое простирается до границ всего видимого, чувствуемого и осмысляемого нами. То, что имеет для нас значение в этом индивидуальном масштабе, значит для нас на самом деле больше, чем мы в состоянии вынести. Как говорит Шейд:

Готов я стать цветочком

Или жирной мухой, но никогда не позабыть.

И я отвергну вечность, если только

Печаль и нежность

Смертоносной жизни, страсть и боль,

Винного цвета хвостовой огонь уменьшающегося самолета

Близ Веспера; твой огорченный жест,

530 Когда ушли все папиросы, то, как

Ты улыбаешься собакам; след серебристой слизи,

Оставленный улиткой на каменной плите; и эти добрые чернила, эта рифма,

Эта картотечная карточка, это тонкое резиновое кольцо,

Свивающееся в восьмерку, если уронишь —

Не предстоят новоумершим в небесах

Хранимые годами в их твердынях.

И все же не здесь, не этим текстом, полным надежд и опасений Шейда, а всей текстурой «Бледного огня» Набоков внушает нам, что нечто в удивительном плетении сущего, во всех бесконечных мелочах его замысла дает нашим личным вселенным возможность оказаться в центре всего каким-то непостижимым образом, даже когда мы понимаем, насколько реальность превосходит то, что мы чувствуем и способны осмыслить.

Со временем Набокова могут признать первым с момента зарождения современной науки и современного реализма писателем, узнавшим у науки достаточно для того, чтобы пригласить читателя к открытию миров внутри миров, находящихся внутри известного нам мира, который он изображает непосредственно и человечно, не прибегая ни к технологическим ландшафтам научной фантастики, ни к абстрактным бесконечностям Борхеса, – мира, который, если приглядеться к нему пристальнее, постепенно может открыть нам тайны, непостижимые с помощью науки. Может оказаться и так, что в творчестве Набокова увидят последнюю попытку воскресить антропоцентрическую метафизику, в которой сознательные, казалось бы, цели человеческих существ полагаются на гораздо более высоких уровнях и в которой жизнь смертного остается в центре огромного мира: потрясающее видéние, но в конечном счете – лишь выражение общечеловеческой тоски, которую не может вместить в себя целая вселенная.

Каким бы ни был итог этих споров, Набоков, благодаря своему поразительному искусству, нашел способ заново открыть возможности, таящиеся в творчестве, природе и за их пределами.

Набоков: открытие, сомнение и замысел

Если предложенное здесь прочтение «Бледного огня» верно, оно показывает, что искусство Набокова было очень далеко от моды своего времени. В 1975 году Роберт Олтер назвал Набокова постмодернистским писателем, еще до того, как понятие «постмодернизм» вошло в моду; к 1993 году Олтер справедливо заключил, что постмодернистом Набоков не был20. Набокову свойственна едкая метафизическая ирония; он не привязан к