После нас - Катерина Затула

— Никиту вообще сложно чем-то пронять. Ты же знаешь. Он не дёргается, не устраивает сцен, не делает лишних движений. Может узнать, что потерял несколько миллионов, и только спросить, кто за это ответит. А рядом с твоими мужчинами у него начиналась какая-то совершенно иррациональная агрессия.

— Кристин…

— Подожди. А Греция? Мы тогда полетели вчетвером: ты с Гольдманом, я с Никитой. Марк от тебя не отходил. Ухаживал, носил тебе завтрак на террасу, мазал плечи кремом, постоянно обнимал. А Никита цеплялся к нему по каждому поводу.

— Они просто не понравились друг другу.

— Никита не обязан любить человека, чтобы спокойно сидеть с ним за одним столом. Но с Марком он будто специально искал повод. Помнишь ужин, когда Гольдман сказал, что собирается сделать тебе предложение?

Я замерла.

— Он тогда не говорил, что собирается. Он сказал, что хотел бы когда-нибудь жениться.

— Никита услышал именно то же, что и я. После этого он полвечера объяснял Марку, почему брак с женщиной вроде тебя закончится через полгода. А потом при всех спросил, знает ли тот, сколько мужчин было у тебя до него.

— Да, это я помню.

Такое забыть было сложно. В тот вечер я впервые всерьёз подумала, что ненавижу Азаматова.

— А на следующий день он внезапно решил, что мы возвращаемся в Москву, — продолжила Кристина. — Хотя до конца отдыха оставалось ещё четыре дня. Сказал, что появились срочные дела. Никаких срочных дел не было.

Я смотрела на неё, не зная, что ответить.

— Тогда мне казалось, что вы просто друг друга терпеть не можете, — тихо произнесла она. — Ты бесила его, он бесил тебя. Всё было настолько очевидно, что я даже не пыталась увидеть за этим что-то ещё. А теперь собираю всё вместе и думаю: господи, какой же слепой я была.

— Кристина, мне кажется, ты преувеличиваешь.

— Я не знаю любил он тебя тогда. Возможно, Никита вообще не понимал, что с ним происходит. Но ты явно была ему небезразлична. И не последние два месяца нашего брака, Катя. Почти с самого начала.

— Кристин, мы с ним постоянно ругались. Он считал меня избалованной дурой, я его сама знаешь кем.

— Одно другому не мешало. Кажется, эту часть ваших отношений Никита объяснил мне предельно ясно. И ещё Монако. Помнишь, ты написала, что наконец нашла мужчину своей мечты?

Я невольно улыбнулась. Самого мужчину забыть было сложно.

— Мужчину, конечно, помню. А вот что писала тебе такое — смутно.

— Ты прислала фотографию с его яхты. Мы с Никитой были дома, я показала ему и без задней мысли сказала, что рада за тебя. Он сразу спросил фамилию. Я её не знала. Тогда Никита сказал: «То есть Аверина уже раздвинула перед ним ноги, а фамилию спросить не успела?»

Я поморщилась.

— Узнаю Азаматова.

— Я назвала его конченым мудаком и велела не лезть в твою жизнь. На следующее утро за завтраком он сообщил мне полное имя этого мужчины, название его судоходной компании, состояние и даже то, что последние полгода тот судится с деловым партнёром. За одну ночь выяснил о нём всё.

Кристина замолчала, а потом горько усмехнулась.

— Господи, какая же я была дура. Мой муж любил тебя, а я смотрела на это столько лет и ничего не замечала.

— Кристина, он меня не любит. Даже сейчас.

— Катя…

— Нет. Ты сейчас сводишь в одну картину вообще всё подряд. Мы с ним не переносили друг друга. Он лез в мою жизнь, потому что считал меня тупой меркантильной шлюхой, которую нужно постоянно ставить на место.

— Конечно. Поэтому среди ночи выяснял, с кем трахается моя лучшая подруга в Монако.

Я открыла рот, но так и не нашла, что ответить. Между нами снова повисла тишина, но теперь она ощущалась иначе. Не легче — просто честнее.

— Я не знаю, смогу ли сразу перестать злиться, — сказала Кристина.

— Я тоже.

— Отлично поговорили.

— Как в старые добрые времена.

Я накрыла её ладонь своей. Кристина замерла, но руку не убрала. Это ещё не было примирением. Слишком многое оставалось между нами — невысказанное, болезненное, не прощённое до конца. Но впервые после её последнего визита мы снова сидели за одним столом и смотрели друг на друга, а не на собственную обиду.

Телефон в моей сумке завибрировал. Я достала его. На экране высветилось имя Никиты, он звонил уже второй раз. Кристина посмотрела на экран, потом на меня. Я сбросила вызов и перевернула телефон экраном вниз.

— Не ответишь?

— Сначала допьём кофе.

Кристина медленно улыбнулась.

— Вот теперь я узнаю Аверину.

37.

Катя

К восьми вечера квартира наполнилась ароматом запечённой индейки, лимона и пряных трав. На плите под крышкой доходил молодой картофель, в холодильнике охлаждалось белое вино, а я уже в третий раз поправляла приборы на столе, хотя они и без того лежали безупречно ровно. Со стороны всё выглядело до неприличия по-семейному. Женщина ждёт мужчину с работы, готовит ужин, следит, чтобы ребёнок не раскидал игрушки по всей гостиной. Периодически смотрит на часы и прислушивается к звукам за дверью.

Прелесть, Аверина. Ты официально сошла с ума. Прошлой ночью воплощала в жизнь самые пошлые эротические фантазии Азаматова, утром прочитала в интернете, что являешься его очередной любовницей, а вечером приготовила ему ужин. Идеальная любовница. Круглосуточное обслуживание, полный пансион, пять звёзд.

Для полного соответствия образу оставалось встретить хозяина у порога в кружевном белье. С бельём, к моему стыду, проблем не было: на мне как раз красовался новый, совершенно неприличный комплект из последней коллекции Кристины. Коллекцию она разработала сама, хотя по секрету призналась, что некоторые идеи аккуратно позаимствовала у «Агент Провокатор» и «Бордель». Результат получился почти непристойным. Тонкое чёрное кружево облегало грудь, оставляя её практически обнажённой. При моей слишком высокой, круглой и безупречной груди — такой, чтобы никто не поверил в необыкновенную щедрость природы, — это выглядело особенно вызывающе. Соски отчётливо проступали под прозрачным узором, а узкие ремешки обрамляли грудь, перехватывали талию и спускались к бёдрам, словно нарочно указывая, куда должен скользнуть мужской взгляд. Трусики были такими же условными: крошечный треугольник прозрачного кружева спереди и две тонкие полоски, высоко лежавшие на бёдрах. Сзади ткани не было вовсе —