Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

Голос сестры нарушил хрупкую гармонию, в которую я с таким трудом погрузилась. Приходится подняться с пола и с усталым вздохом направиться на кухню. Обнаружив севший телефон, поставить его заряжаться. Ответить не столько сестре, сколько себе самой:

— Тому, что я чувствую к Семенову сложно дать название.

«Ты знаешь название, просто не желаешь называть вещи своими именами».

Она намекает на любовь, но между нами не любовь, а болезненная одержимость, растекающаяся по венам, словно злокачественная опухоль. Именно заразившись ею, я стала такой мягкой, сентиментальной и нерешительной. Хрупкой, как стекло.

«Ты стала женственной, Ли. Поняла, что можешь рассчитывать не только на себя и тебе понравилось. Осталось научиться быть гибкой».

Как одуванчик, который не поддается ветрам и грозам, но гибнет под тяжелым ботинком завистливых убийц, вроде Тихомирова или Фомина?

«Как шиповник, который способен уколоть даже с того счета, — смеется сестра, поняв, что я больше не выгоняю ее из своей головы. — Ты ведь сможешь».

Ничего я не смогу. И не хочу. Ни на что нет сил и, облокотившись обеими руками о подоконник я бездумно пялюсь в окно. Рассвет разлился по небу акварелью: розовой и золотой, с прозрачными вкраплениями, словно кто-то решил, что этому городу тоже можно быть красивым. Погода, уставшая от вечных сомнений, наконец определилась: сегодня она будет хорошей.

Мне определиться сложней. В планах на ближайшее будущее: смириться с уходом Семенова, поговорить с отцом о судьбе Меркурия и подумать о необходимости визита в дурдом. Возможно, заехать на кладбище, чтобы там привести мысли в порядок.

Телефон, включившись, вносит в эти планы свои коррективы уведомлениями о пропущенных звонках. Три от папы. Пять от Леры. Один от Тетерина, еще вчера вечером. От Князевой — шесть. Бесспорным победителем становится Семенов с семью пропущенными звонками, но поскольку с утра мы с Костей не просто виделись, но и попрощались, то и выяснять нам больше нечего.

«Тогда начни с папы, — предлагает Арина. — Он тоже после вчерашнего в раздрае, хоть и не подает вида. Поговори с ним. Пусть повременит отдавать Меркурий Архи-Строю».

Эта мысль заставляет немного воспрянуть духом. Вчера мне казалось, что весь мир рухнул и я погрязла где-то под его обломками, но сейчас понимаю, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, а Меркурий — неплохой стимул жить дальше. Натягиваю первое попавшееся платье и даже немного подкрашиваю ресницы, чтобы внешний вид не так очевидно выдавал внутреннюю подавленность.

Разжившись крепким американо с медом в кофейне на углу дома, устраиваюсь за рулем Гелендвагена и под ласковое мурчание мотора спешу на работу. На часах полдесятого, но в день, когда все сотрудники обсуждают задержание Фомина, до опоздания никому не будет дела. Я вообще могла бы не приезжать и мое отсутствие наверняка осталось бы незамеченным. Но работа, как оказалось, немного отвлекает от страданий из-за в очередной раз разбитого вдребезги сердца. Даже разлитый на платье кофе почти не портит мое отсутствующее настроение. Подумаешь, пятно. На фоне всего произошедшего в последнее время — мелочь.

Таласса застыла в утреннем свете, как огромный стеклянный корабль. Небо и море слились в отражениях панорамных окон в цельное голубое полотно, а взгляд величественной богини на фасаде привычно снисходителен: дескать, заходи уже, раз пришла. И я не чувствую отторжения. Словно Таласса впервые по-настоящему меня приняла. Привычный гул голосов в холле не раздражает, а кажется дыханием огромного здания. В одиночестве поднимаясь в лифте, я разглядываю свое отражение и осознаю, что чувствую себя в безопасности. Словно надо мной больше не довлеет страшное проклятье, и коварный невидимый враг больше не следит за каждым шагом. Всё закончилось. И я была бы по-настоящему счастлива, если бы не горький осадок от предательства Олега и жгучая боль от ухода Семенова. Смаргиваю слезинки, готовые навернуться на глаза, едва в мыслях появляется Костин образ.

Вместо того, чтобы идти в свой-Ринкин кабинет, я направляюсь к отцу. Выхожу из лифта и, рассеянно поздоровавшись с парой сотрудников, шагаю к кабинету, но останавливаюсь, чтобы достать из сумочки трезвонящий телефон. Отвечаю куда бодрее, чем могла бы, с учетом обстоятельств:

— Привет, Лер.

— Понятия не имею, когда ты отправляла мне сообщение, потому что получила я его двадцать минут назад, — не тратя время на приветствия возмущается Волкова. — И теперь даже понимаю, почему ты приняла такое решение, но я не стану ничего отменять, Алина.

— Почему? — зачем-то заторможено интересуюсь я, хотя причина и без того очевидна: передумать можно за месяц, пусть даже за неделю, или даже за день. Ну кто отменяет свадьбу за два часа до нее? Я.

У Леры свое мнение на этот счет, но она не спешит им делиться:

— Ты ведь так и не поняла, почему я предложила тебе помочь, да?

В коридоре на девятом этаже сегодня многолюдно и я отхожу к стене, чтобы не мешать потоку снующих в обе стороны сотрудников. Я знаю ответ на ее вопрос: Волкова вызвалась помогать, потому что Ри ее лично об этом попросила. Еще свежо внутри ощущение холодных мурашек от присутствия сестры при том разговоре. Но Лере я не могу сказать об этом напрямую. Приходится со вздохом солгать:

— Не поняла.

— Значит, я объясню, — заявляет она с непривычной серьезностью и решительностью. — Ты не особенно эмпатичная, но представь: я помогала с подготовкой Ри, но она внезапно отменяет свадьбу, а потом трагически погибает.

Не нужно много эмпатии, чтобы понять, что гибель подруги причинила ей боль, а та несостоявшаяся свадьба, стала чем-то вроде занозы, что не дает Лере спокойно жить. Зря она во мне сомневалась. Я с пониманием облекаю ситуацию в два ёмких слова:

— Незакрытый гештальт?

— Вроде того, — соглашается она. — И закрыть его под силу только тебе. Поэтому я больше не буду ничего отменять и очень надеюсь на то, что и ты не станешь.

Стану. Я ведь уже приняла решение окончательно и бесповоротно. И не хочу ничего менять. Моя идея изначально была глупой. Свобода выбора одного заканчивается там, где начинается свобода выбора другого. Нельзя ворваться в чужую жизнь, не нарушив её границ. И если выбор одного делает другого несчастным — это уже не свобода, а холодная диктатура. Семенов так поступил год назад. А я не стану.

«Ты будешь жалеть, Ли,