Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

class="p1">Пахнет крепким кофе и хлебом, до хруста подогретым на гриле. В кухню приходится пробираться на цыпочках, потому что поверить в происходящее сложно: слишком уж оно нереалистичное. Боюсь лишним шумом разрушить момент, который сознание уже запечатлело в памяти и сложило в отсек с воспоминаниями, которые я когда-нибудь буду бережно доставать и с придыханием разглядывать.

Семенов. Готовит. Завтрак. Для меня. Как раньше. Кажется, в таких случаях нужно себя ущипнуть, но я просто стою у Кости за спиной и завороженно им любуюсь, стараясь не поддаться желанию подойти ближе и обнять — когда-то мне было такое дозволено. Сейчас — вряд ли.

— Подай трюфельное масло, Мальвина, — не оборачиваясь, отвлекает от размышлений Семенов и продолжает размешивать содержимое сковороды. — Видел его в шкафу над раковиной.

Долго же я приводила себя в порядок, если он успел провести здесь обыск. Но Костя вообще смотрится на моей кухне так гармонично, словно это я у него в гостях, а не наоборот. Обнаружив в шкафу маленький бутылек с маслом, подаю ему вместе с вопросом:

— С каких пор ты пристрастился к кулинарным экспериментам?

Когда мы познакомились, Семенов умел готовить всего пять блюд, и ни в одном из них трюфельного масла отродясь не водилось. В период нашей недолгой совместной жизни, всё, что я готовила, Костя относил к экзотике. Но сейчас, с любопытством выглядывая из-за его плеча, я вижу в сковороде обычный скрэмбл. Ладно, не обычный — скрэмбл Семенов готовит лучше, чем повара некоторых мишленовских ресторанов.

— Ни с каких. — Он убавляет огонь и с ювелирной точностью отсчитывает капли масла. — Попробовал во время реабилитации в Сеуле и мне понравилось.

Костя добавляет соль и перец, посыпает скрэмбл мелко натертым пармезаном и аккуратно выкладывает на поджаренные тосты. Делать это с протезом — то еще испытание, но зная, что помощь Семенов не примет, я не вмешиваюсь и сажусь за стол.

— Вчера, — произношу я, отводя взгляд от его обтянутых тонкой тканью лонгслива мышц. — Чем всё закончилось? Что… с Олегом?

Я не могла не спросить, но кажется сформулировала вопрос неправильно. Костя хмурится на секунду, но потом удивленно поднимает брови:

— Переживаешь за него? — Расставив тарелки на столе, он садится напротив.

Я со вздохом опускаю взгляд. Вчера обсуждать факт моей связи с Фоминым было несподручно, зато сейчас, за завтраком, в залитой первыми лучами рассвета кухне, кажется, в самый раз. Не хочу оправдываться, но догадываюсь, кем Семенов меня считает. Возможно, он прав. Не дождавшись ответа, Костя продолжает:

— Он в относительном порядке. Сломал руку, пытаясь выпрыгнуть из окна, и сейчас в больнице. Тетерин задержал его по девяносто первой[2], а после обеда суд изберет заключение под стражу и отправит Олега в изолятор.

Откусив от сэндвича, он невозмутимо жует, а я откашливаюсь, пытаясь избавиться от неприятного кома в горле. Двадцать четвертое апреля могло стать днем нашей с Семеновым свадьбы, а станет днем, когда Фомин попадет в изолятор. Справедливость восторжествовала, чем не повод для триумфального ликования? Тогда почему мне так паршиво?

— Как папа это воспринял? — не сумев скрыть меланхолию в голосе, я тоже откусываю от брускетты.

Корочка теплого хлеба с хрустом ломается во рту, и я прикрываю веки от удовольствия. Скрэмбл шикарен: нежный, кремовый, маслянистый, с тонким привкусом трюфельного масла. Сырная стружка тает на языке, добавляя приятную ореховую горчинку. С тех пор, как я стала взрослой и самостоятельной, всего два человека готовили мне домашние завтраки и этот, определенно, лучший.

«Надеюсь, ты говоришь это не специально для того, чтобы меня задеть!» — комментирует Ри, но я оставляю реплику без внимания, переключившись на Костин ответ:

— Мы долго разговаривали вчера после того, как всё закончилось. — Сделав глоток из кружки, Костя задумчиво покачивает ее в руках: устраивает внутри небольшую бурю. — Владимир отошел от шока и даже по-своему доволен. Он наконец нашел и того, кто тянул Меркурий на дно, и организатора убийства своей дочери.

Внутри меня тоже буря. Хочется спросить, что папа думает о том, кому обязан столь неожиданными находками, но я молчу. Это волновало меня вчера, когда я собиралась замуж за Костю, а сейчас, такое знание только лишний раз расстроит нас обоих. Поэтому остаток завтрака проходит в тишине. Лишь убирая тарелки в посудомойку, я сдержано благодарю Костю за завтрак.

— Всего один, — криво усмехается он, а солнечные лучи золотом путаются в его волосах. — Это тебя нужно благодарить за завтраки, которые ты готовила для меня в Меркурии.

От волнения тарелки едва не выскальзывают из рук, и я оставляю их на столешнице от греха подальше. С трудом пытаюсь сохранить на лице равнодушное выражение, но получается плохо:

— Значит, ты знал? И давно?

— С первого дня. — Усмешка исчезает с его губ, а во взгляде появляется что-то теплое, искреннее, чему я не могу подобрать определения. — Боялся, если скажу, ты перестанешь. Спасибо, Мальвина.

От услышанного снова хочется расплакаться. Трепещущее в ненужной надежде сердце успело разобрать в словах косвенное признание, что эти несколько недель Косте было со мной хорошо и он не захочет уходить. Вот только ничто не мешает ему сказать об этом прямо. Отворачиваюсь к посудомойке, скрывая непрошенные чувства, а слезы, подступившие к глазам, так и остаются где-то под веками.

Судя по шагам за спиной, Семенов уходит переодеваться, и я, наконец, спокойно выдыхаю. Для чего бы он ни приходил сегодня, делать этого не стоило. Это утро навсегда останется на сердце незаживающим шрамом. Я ведь наш завтрак теперь до последнего вздоха вспоминать буду. Провожу ладонью по лицу, стирая одновременно досаду и усталость.

Весь этот месяц я всё делала не так. Не сказала и не сделала чего-то по-настоящему важного. Ничего не изменила. Не справилась. Вместо того, чтобы рискнуть сделать последний рывок, обессилела и сдалась. Самой тошно от собственной слабости, но принять поражение в моем случае, когда на борьбу больше нет сил — объективно самое правильное из решений. Иногда лучше перестать биться о закрытую дверь до того, как окончательно разобьешь голову.

Поэтому на появление в кухне Семенова в расстегнутой рубашке я реагирую почти безразлично. Вытираю о полотенце руки и тянусь к пуговицам, приказав себе не думать о нем, больше ни на что не надеяться и в идеале не дышать, чтобы аромат метели, сандала и дыма не сбивал с толку. Но он сбивает, пробирается в