Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

— Он просто очень убедительно рассуждал об идеальном убийстве[1]… — начинает Олег, но я больше не вслушиваюсь и на монитор тоже не смотрю.

Напряжение сдавило виски так сильно, что хочется зажмуриться. Первые дни после гибели Ри остались в памяти расплывчато-серым пятном, но Фомина я помню. Как его побелевшие пальцы сжимали розы. Как дрожали его плечи, когда он стоял у ее гроба. Подозрительней всех выглядела я, не желающая плакать, Олег же казался по-настоящему раздавленным. Ни у кого не было сомнений в том, что убитый горем жених любил Ринку до безумия, и правда, которая все это время была перед глазами, не желает укладываться в голове.

Не глядя на отца, выхожу из кабинета. Ноги двигаются сами по себе, как у куклы на шарнирах. Гулко стучат по полу каблуки туфель и оглушительно тикают невидимые часы. Тик-так. Тик-так. Я никого не встречаю по пути, отдел безопасности пуст. В одиночестве вхожу в лифт и подрагивающими пальцами жму кнопку с цифрой десять.

И пока кабина медленно ползет на нужный этаж, устало прислоняюсь к стене. Во время поисков Тихомирова, у меня был четкий план. Я знала что сделаю, когда найду убийцу, и лишь вмешательство Семенова заставило меня изменить решение. Но я отчего-то совсем не думала, что буду делать, получив имя организатора — того, кто на самом деле виноват. Получив его, еще и так неожиданно, я теряюсь.

— Почему, Ри? — спрашиваю я шепотом. — Это из-за Богачева? Из-за того, что ты отменила свадьбу?

Тик-так. Раньше сестра была разговорчивой, но мой вопрос снова остается без ответа. Хотя она всегда отмалчивалась, когда разговор напрямую касался людей, причастных к ее убийству. Так в чем причина? Рина ведь не могла не знать о том, кто во всем виноват?

— Неужели после случившегося ты все ещё способна его жалеть?

«Не способна», — коротко отвечает сестра и снова затаившись замирает.

Не могу понять ее чувства. Они чем-то похожи на те, что я уловила в кабинете Арсения. Коктейль из досады, вины и боли. Или так чувствуется любовь? Тик-так.

Лифт открывается на десятом. Двери разъезжаются в сторону и за ними целое столпотворение — человек пятнадцать. Скользнув незаинтересованным взглядом по лицам, узнаю нескольких безопасников, остальные кажутся незнакомцами. Даже странно, как такое количество людей могут вести себя настолько бесшумно. Они расступаются, позволяя пройти, словно знают зачем я здесь. Заметив Тетерина, и рассеянно кивнув на его «привет», я понимаю, что тоже знаю зачем здесь они. Последняя из Костиных реализаций подготовлена и проведена безупречно. Ежов оценил бы, если бы Семенов всё еще был его подчиненным. Надеюсь, ему расскажут.

Тик-так. Дернув дверь переговорной, я снова задерживаю дыхание и делаю шаг, заставив мужчин внутри замереть над столом и синхронно перевести на меня взгляды. Картинка, которую я не так давно разглядывала на мониторе, развернулась передо мной ужасающей реальностью. Тик-так. Тик-так.

— Алина… — Фомин резко поднимается, словно хочет поприветствовать, но быстро замечает, что я не очень-то рада его видеть.

Я подхожу ближе. Пытаюсь найти в нем что-то, чего не заметила раньше. Увидеть фальшь в скорби, которой от него фонило эти два года, или раскаяние, которого не заметила раньше. Когда-то я ревновала Ри к нему и почти ненавидела, потому что считала, что он отберет у меня сестру. И он отобрал. Тик-так. Ненависть к нему разливается в груди огромным океаном. В меня столько не вместится. Но волна ярости спадает так же мгновенно, как и нахлынула.

Год назад мне хотелось придушить Тихомирова. Убить, разорвать, выкорчевать из этого мира, чтобы даже воспоминаний не осталось. Костя остановил меня тогда, убедил, что это не вернет Ри и никак не исправит того, что совершил убийца. Сейчас Семенов не станет меня останавливать, но на Фомина я просто смотрю, ощущая себя дочиста опустошенной. Сил хватает лишь на вопрос:

— Как ты мог?

Сама свой голос не узнаю. И себя не узнаю. Мне ведь так нужна была эта правда. Казалось, вот узнаю ответ и что-то изменится: я получу одновременно и понимание, и счастье, обрету гармонию и наконец смогу ощутить ту внутреннюю целостность, которой после гибели Ри мне так не хватало. Но нет. Это совсем не тот ответ, который был мне нужен.

Для того, чтобы осознать, что я слышала их с Семеновым разговор, и вникнуть в суть моего вопроса Олегу хватает пары секунд, но они тянутся слишком долго. Невидимые часы замедлились. Стараюсь не смотреть на Семенова и не думать о том, кем он сейчас меня считает. Той, кто не просто доверяла убийце своей сестры, но и целовала его. Черт, еще и спала с ним. Дважды.

Тик-так. Не сумев полностью подавить желание причинить Олегу боль, я размахиваюсь и отвешиваю ему такую пощечину, от которой Фомин пошатывается, а кожа на ладони горит огнем. Мы встречаемся взглядами, и я вижу, как он ждёт следующего удара. Более того, реши я всё же его убить, он не стал бы сопротивляться и был бы этому даже рад. Тик-так.

— Прости меня, — Олег с досадой качает головой. — Я жалею об этом. Больше чем ты можешь себе представить.

Он действительно страдал и страдает до сих пор. Боль застыла в изломе бровей, отпечаталась горечью во взгляде и неподъемной тяжестью давит на его плечи. Олег — живое воплощение печали и скорби по той, в чьей смерти он виновен больше других. Он — жалкий Пьеро, и если Тихомирова я хотела придушить собственными руками, то его — не хочу. Не могу.

Прежняя версия меня сделала бы всё правильно и, наплевав на последствия, мокрого места от Олега не оставила бы, но сейчас я другая. С некоторых пор я тоже немного Ри. Формально её нет уже два года, но она всё ещё жива. В кулоне на моей груди. Во мне.

— Если бы ты знала, насколько невыносимо мне даже просто смотреть на тебя, — произносит Фомин отчетливо, почти по слогам. — Вряд ли тебя это успокоит, но именно ты, Алина, всё это время была моим наказанием

Тик-так. Раскаяние и боль, которые теперь сквозят во взгляде Олега не делают его невиновным. Он просто человек, совершивший непоправимое и вынужденный теперь жить с этим, не в силах отмотать время назад чтобы что-то изменить. Фомин предпочёл убить, но не отпустить и я даже немного его понимаю, хотя простить все