Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

Здесь начинается так до сих пор не отрефлексированная за три года, но уже обросшая множеством конкретных обстоятельств история новых отношений между гражданами Российской Федерации в условиях украинской войны, когда антивоенная часть общества, вставая на сторону Украины, начинает балансировать буквально на грани гражданской войны, и преувеличения в этом нет — и поддержка русских добровольческих формирований ВСУ подразумевает буквально войну между русскими и русскими, и более простое как технически, так и морально, спонсирование украинской армии делает российских спонсоров ответственными за удары по российским же городам, ну и где-то в этом ряду должно стоять и изгнание из Европы соотечественника, который сделал и сказал что-то не то. Понятно, что наказание изгнанием несравнимо более гуманная вещь, чем удар беспилотника по российскому городу или рейд вооруженных бойцов в российскую деревню, но в деревне или в городе живут, в общем, абстрактные незнакомые люди, а тут — парень с именем, фамилией, с семьей (у которой в Эстонии магазин игрушек, и если их будут изгонять, им еще повезет, если магазин позволят продать), и обнаружившееся у многих желание сделать ему плохо в каком-то смысле более людоедское, чем надписи на снарядах; понятно, что разоренный дом эстонских лавочников это не так страшно, как сгоревшая избушка в Судже, но избушку ты в лучшем случае увидишь в сепии снятого с беспилотника видео, а кто в избушке живет, вообще непонятно, а здесь — все близко, все в цвете и со звуком, и если Евгении Чириковой повезет, она даже услышит плач мамы этого Луки, отправляемой вместе с сыном в мир статей о фейках и дискредитации, разговоров о важном, борьбы с квадроберами и срочной службы в армии.

Старый анекдот про разницу между декабристом и большевиком (один хотел, чтобы не было бедных, другой — чтобы богатых) воспроизводится в новом виде. Никто не борется за то, чтобы другим было хорошо, зато чтобы кому-нибудь было плохо — о да, это самая четко сформулированная, а во многих случаях уже и реализованная программа. Мечта о прекрасной России будущего начинается с того, что кого-нибудь следует посадить, давно не кажется фантастикой категорический императив Маргариты Симоньян (которая боится, что ее повесят), ну и из более достижимого — санкции, депортации, увольнения. Здесь не имеет значения, хорош этот Лука на самом деле или плох, да и станет это ясно, скорее всего, только когда-нибудь в будущем, но даже если он в итоге окажется каким-нибудь «блогером RT», это не придаст правоты никому из тех, кто сегодня его пинает, потому что вся история — не про него, а именно про них. О цветущем саде никто всерьез не мечтает, да и понятно, что его никогда не будет, реалистичная политическая мечта — именно сделать плохо другому, ну и логично, что в рамках этой мечты в зону риска попадает именно тот, кто по глупости рвется со своим флажком к политэмигрантской номенклатуре, которая давно заслуживает того, чтобы относиться к ней как к российскому менту — избегать зрительного контакта, не попадаться под руку ну и, как в песне, ждать того злого гололеда, на котором она поскользнется и упадет. Ждать льда или быть льдом.

29 ноября 2024

Уже не раз говорилось, что вторая волна эмиграции из СССР (послевоенная, те, кто или ушел с немцами, или не вернулся, будучи взятым в плен или отправленным в Германию на работы, или ушел на Запад, придя в Германию или в Австрию с Красной армией) в нашей массовой памяти занимает наименее почетное место, тут роль сыграло и советское жесткое неприятие коллаборационизма, и отсутствие имен, сравнимых с Буниным или Бродским, и общий политический контекст середины прошлого века, на которую пришелся исторический минимум интереса людей в метрополии к соотечественникам за рубежом — в Союзе было интереснее, хоронили Сталина, потом запускали Гагарина, на уехавших не оглядывались. Вероятно, поэтому нынешняя эмиграция чаще себя сравнивает с первой или третьей волной, свой отъезд из России приятнее видеть как новый рейс философского парохода, или как эвакуацию из Крыма, ну или, для менее пафосных — как сорок лет назад пересадка в Вене с израильской визой. Но если посадить нынешнего эмигранта в машину времени — с кем он легче найдет общий язык, с ветераном гражданской войны, проигравшим большевикам у Перекопа, или с человеком из родительского поколения, который задолго до подачи на выезд исходил из того, что хоть тушкой, хоть чучелком надо себя вывозить? Нет, с ними-то на самом деле ничего общего, а реальное сходство именно с «ди-пи» сороковых, когда ядерной войны по разные стороны занавеса, как и сейчас, ждали по-разному, и главное — как и нынешние уехавшие, наши эмигранты и невозвращенцы второй волны всего несколькими годами ранее были обычными лояльными советскими гражданами, и если бы не понятные исторические обстоятельства, сами и не помыслили бы об эмиграции. Игорь «Лабас» Петров годами составляет впечатляющую галерею этих образов — активные советские лоялисты, прогадавшие с выбором на старте войны, и волею судеб ставшие кто антисоветским пропагандистом, кто «парашютистом НТС», а кто просто тихим западным обывателем, давно забывшим и о самой возможности возвращения, и о существовании страны происхождения, да и в самом деле, зачем помнить.

И черт его знает, может, так же было и у них, у тех перемещенных (и ведь наше «релокант» ближе к «перемещенному», чем к «эмигранту») — остался с немцами, прошел фильтрацию у американцев, осел где-то под Мюнхеном, живешь, но чувствуешь себя при этом не вчерашним комсомольцем, которого случайно подхватил исторический вихрь, а героем Ледяного похода, каппелевцем из кинофильма «Чапаев»; если сочиняешь и если писал когда-то в советской газетке — то Буниным, не меньше. Но даже про этот сбой самоощущения не осталось и свидетельств, люди растворялись в новой своей жизни, старели, кто-то умирал на чужбине, а кто-то в конце концов становился заинтересованным читателем газеты «За возвращение на родину» и сколько-то лет спустя, при Хрущеве или позже, тихо возвращался, ни на что уже не претендуя.

Нынешняя эмигрантская волна в политически активной ее части — это ведь тоже сплошь пассионарии и диссиденты со стажем, но, в отличие от предшественников восьмидесятилетней давности, с этим самоощущением многие жили и до отъезда; вообще «эпоха Болотной», начало десятых, ретроспективно (вероятно, потому, что теперь-то мы понимаем, как выглядит настоящая диктатура в России) поражает больше всего именно этим — люди, искренне