Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

депутатов Петроградского Совета!” Сталин, видимо, согласился со мной и задал вопрос: откуда я взял материалы о перегибах Донбюро РКП(б) и Реввоенсовета Южного фронта по отношению к казаку-середняку? Я ответил, что в романе все строго документально. А в архивах документов предостаточно, но историки их обходят и зачастую гражданскую войну на Дону показывают не с классовых позиций, а как борьбу сословную – всех казаков против всех иногородних, что не отвечает правде жизни. Историки скрывают произвол троцкистов на Дону и рассматривают донское казачество как “русскую Вандею”! Между тем на Дону дело было посложнее… Вандейцы, как известно, не братались с войсками Конвента французской буржуазной революции… А донские казаки в ответ на воззвание Донбюро и Реввоенсовета Республики открыли свой фронт и побратались с Красной Армией. И тогда троцкисты, вопреки всем указаниям Ленина о союзе с середником, обрушили массовые репрессии против казаков, открывших фронт. Казаки, люди военные, поднялись против вероломства Троцкого, а затем скатились в лагерь контрреволюции… В этом суть трагедии народа!

Сталин подымил трубкой, а потом сказал: “А вот некоторым кажется, что третий том “Тихого Дона” доставит много удовольствия белогвардейской эмиграции… Что вы об этом скажете?” – и как-то очень уж внимательно посмотрел на меня и Горького. Погасив очередную спичку, Алексей Максимович ответил: “Белогвардейцы даже самые положительные факты о нас могут повернуть и извратить, повернув их против Советской власти”. Я ответил Сталину: “Хорошее для белых удовольствие! Я показываю в романе полный разгром белогвардейщины на Дону и Кубани!” Сталин снова помолчал. Потом сказал: “Да, согласен! – и, обращаясь к Горькому, добавил: – Изображение хода событий в третьей книге “Тихого Дона” работает на нас, на революцию!” Горький согласно кивнул: “Да, да”. За всю беседу Сталин ничем не выразил своих эмоций, был ровен, мягок и спокоен. А в заключение твердо сказал: “Третью книгу “Тихого Дона” печатать будем!”

И сейчас вижу, – продолжал вспоминать Михаил Александрович, – это давнее летнее утро, длинный стол в гостиной, на нем – сияющий самовар, стаканы с чаем, Максима Горького, который сидит на торце стола и молча жжет спички, и Сталина – с дымящейся трубкой!

– Как Сталин мог знать содержание третьей книги “Тихого Дона”? – спросил я. – Разве вы посылали ему рукопись?

– Нет, – ответил Шолохов. – Рукопись я ему не посылал… Видимо, Алексей Максимович Горький сам давал Сталину рукопись романа… Во всяком случае, в ходе беседы со Сталиным я понял, что он хорошо знает ее содержание во всех деталях и подробностях…

Я еще спросил Шолохова:

– А как вы себя чувствовали при встрече?

Михаил Александрович ответил:

– Несомненно, я волновался… Решалась участь моей книги, решался вопрос, который я в письме к Горькому назвал “проклятым вопросом”. Однако Сталин был очень корректен и объективен, а я отвечал ему точно и убежденно…»[284]

Решение Сталина о публикации третьей книги или шестой части «Тихого Дона» никто не мог оспорить. Она была опубликована журналом «Октябрь» в 1932 году, а в 1933-м вышла в свет отдельной книгой, но не в «Роман-газете», а в издательстве «Художественная литература». Это издание не вызвало сколько-нибудь заметных откликов и комментариев. Новые общие издания «Тихого Дона» издавались в 1934–1939 годах в составе не двух, а трех книг или в составе шести частей. Но литературные критики не слишком хорошо понимали – как они должны комментировать шестую часть романа, где идет речь о Вешенском восстании и о борьбе Григория Мелехова против Красной Армии.

Совсем иными оказались отклики на «Поднятую целину», которая публиковалась параллельно в «Новом мире». Это была первая часть нового романа Шолохова. Она была встречена восторженными откликами критики и почти сразу же стала издаваться и как отдельная книга. «Поднятую целину» прочел и горячо одобрил Сталин. Летом во время отпуска Сталин вел интенсивную переписку с членами Политбюро. 7 июля 1932 года он писал в письме Лазарю Кагановичу: «В “Новом мире” печатается новый роман Шолохова “Поднятая целина”. Интересная штука! Видно, Шолохов изучил колхозное дело на Дону. У Шолохова, по-моему, большое художественное дарование. Кроме того, он писатель глубоко добросовестный, пишет о вещах, хорошо известных ему. Не то, что “наш” вертлявый Бабель, который то и дело пишет о вещах, ему совершенно неизвестных (например, “Конная армия”)»[285]. Конечно же, письма Сталина другим членам Политбюро были не просто заметками отдыхающего человека. Это были директивы, и о том, что Сталину роман «Поднятая целина» понравился, знали все, кому это было «положено» знать. Отнюдь не случайно и очень скоро после письма Сталина Кагановичу в «Правде» появилась большая статья Карла Радека под многозначительным заголовком: «“Поднятая целина” – образец социалистического реализма»[286]. «Тихий Дон» таких похвал в это время не удостаивался.

В 1932 году Шолохов и Сталин встречались только один раз – 29 октября. О чем шла беседа неизвестно. Сохранилось и одно письмо М. Шолохова Сталину – также от 29 октября 1932 года. По содержанию письма видно, что Шолохов хочет что-то добавить к их только что состоявшемуся разговору[287].

Сталин и Шолохов в год голода

Осенью 1932 года во всех хлебных регионах СССР – в Казахстане, в Поволжье, на Кубани, на Дону, на Украине и в Центрально-Черноземном районе сложилась крайне сложная обстановка. Коллективизация здесь практически завершилась, но жизнь крестьян-колхозников становилась все хуже и хуже. Хлебозаготовки проходили с применением насилия, и у колхозников забирали почти все зерно, в том числе и из резервных и посевных фондов. В первые месяцы 1933 года в большинстве перечисленных выше районов страны начался голод. Он охватил и Вешенский район. Станичники шли и ехали к Шолохову как к своему заступнику. Писать роман в эти месяцы он не мог, а занимался охватившей весь Дон страшной трагедией, которая происходила отнюдь не от стихийных бедствий. Нажим на колхозников и на партийный актив районов Северо-Кавказского края сопровождался новыми массовыми репрессиями – в том числе и против партийных работников, среди которых были и друзья Шолохова, включая и тех, кто послужил писателю прототипами в романе «Поднятая целина». Но как продолжать писать роман, если главный его герой – Давыдов, а в реальной жизни двадцатипятитысячник Плоткин, исключен из партии, обезоружен и арестован. По району прошли расстрелы, арестованных было более двух тысяч человек. О положении дел в районе Шолохов наспех писал своему другу П. К. Луговому, недавнему руководителю Вешенского райкома партии. Это письмо Шолохов отправил не по почте, а с оказией, и Луговой его сохранил, а много позже опубликовал. Вот его текст:

«Дорогой Петя!

Не писал потому, что не было времени писать. Завтра еду в Москву. События в Вешенской приняли чудовищный характер. Петра Красюкова, Корешкова и Плоткина исключили из партии, прямо на бюро обезоружили и посадили. Это 8-го, сегодня семьи их сняли с довольствия, тем самым и ребят и семьи обрекли на физическое истребление, купить ничего нельзя, не говоря уже о хлебе, но даже картошки достать невозможно. Израсходовали эти 600 ц на снабжение Вешенской, ты знаешь это дело. Кустари, учителя, ремесленники, служащие и прочие съели хлеб, а ребятам обещают высшую меру. Но дело даже не в этом: старое руководство обвиняют в преступно-небрежном севе, в гибели 20 000 га, в том числе, мы потакали расхищению хлеба, способствовали гибели скота. Обвиняют во всех смертных грехах, в том числе и в кашарской группировке. Людей сделали врагами народа. Дело столь серьезно, что, видимо (если возьмут широко), привлекут и тебя, и Лимарева. Короче, все мы оказываемся контрами. Я не могу снять с себя ответственности, если так ставить вопрос. Выходит, что вы разлагали колхозы, гробили скот, преступно сеяли, и я знал и молчал. И для тебя вопрос стоит уже не о моральной ответственности, а о политической. Все это настолько нелепо и чудовищно, я не подберу слов. Более тяжкого, более серьезного обвинения нельзя и предъявить. Нужно со всей лютостью, со всей беспощадностью бороться за то, чтобы снять с себя это незаслуженное черное пятно. Об этом я буду говорить в Москве – ты знаешь с кем. Дело ребят ведет Яковлев. Скрыпов на закрытом бюро предъявил обвинение в преступном севе 1932 г. Истоки идут от хлебофуражного баланса и весеннего сева. Надо сказать, что крайком соответствующим образом информирован уполномоченным по Вешенскому району и – по-моему, не знает истинного положения вещей, но после хлебофуражного баланса, разумеется, настроен по отношению к району весьма подозрительно. Упирается все это в то, что район не выполнил плана хлебозаготовок, несмотря на 4-кратные скидки. Сдано 34 000 тонн, надо сдать до плана еще несколько сот тонн. Семена не заготовили. Взято все, за исключением тех ям,