Песни седого Арала - Владимир Иванович Тюриков

приходило на ум. Пел он о том, что беден и нищ, что пасет чужих овец, что богатый бай кормит его впроголодь и часто бывает несправедлив и даже жесток к своему пастуху, а овцы, тучнея и обрастая шерстью, становятся ленивыми и непослушными, что солнце сейчас ласковое, а потом сделается неумолимо горячим и будет палить беспощадно, и ветер над степью скоро забудет нежные песни, станет носиться со свистом и воем, засыпая колючим песком все живое.

Так пел Курбанбай, и песня его далеко разносилась над степью. Батраки, работавшие неподалеку на расчистке арыка, истомленные, присели отдохнуть и заслушались незатейливой песней подростка, его удивительно чистым и звонким голосом.

— Хорошо ты поешь, Курбанбай, — сказал ему поседевший батрак, иссушенный и черный, в глубоких морщинах, как степь после жаркого лета. — И голос твой — дар, что дороже любого богатства. В нем и радость и боль, смех ребенка и слезы вдовицы, степной аромат и сиянье лазурного неба, в нем журчанье воды и тоска камыша. Хорошо ты поешь и слагаешь слова благозвучно и складно. Если б взял ты кобыз и со звонкой струной, разгоняя печаль и тревогу, пел на радость нам всем, заглушая тоску, мы бы звали тебя в наших диких степях нашим самым любимым жирау.

— Где кобыз я возьму? — отвечает пастух. — У меня все со мной. Разве посох сухой на мгновение станет кобызом.

Он поставил меж ног иссушенную ветвь и рукою повел, будто начал играть на кобызе, и запел в их кругу, как жирау поют, где-то слышанный стих из дастана. И заслушались все, не заметил никто, что в руках у певца не кобыз, а обычная палка, потому что звенел юный голос певца, как струна, как вода, как над степью весенняя птица. Не заметил никто, что подъехал к ним бай и заслушался сам, позабыл, что певец — нерадивый пастух, распустивший овец по раздольной степи и не скоро сберет их в отару.

Кончил песню певец, и опомнился бай, семихвостной камчой поиграл на весу, усмехнулся в усы:

— Кто тебя научил, босоногий бедняк, кто вложил в твою грудь изумительный голос?

— Научился во сне, — произнес Курбанбай, так всегда отвечают жирау.

Призадумался бай. Не пастух, а певец был сейчас перед ним, обладающий сказочной силой. Ни купить, пи продать, ни поймать, ни сдержать этой силы он больше не властен. В дивном слове певца лепестковый рассвет, стрелы молний и гром, рай любви и надежд. Может он превознесть или в прах обратить, сотворить из тебя для потомков кумира иль сделать посмешищем в пятом колене. Слово песни его поразит, как стрела, не укрыться за крепким щитом, за стеною. Призадумался бай.

— Если песни поешь, то овец не паси, а иди по степи, будь, мальчишка, свободным жирау. За работу твою подарю я кобыз и лепешку прибавлю в дорогу, — размахнулся камчой и стегнул скакуна, пыль взметнули копыта на старой дороге.

С этих пор Курбанбай по аулам пошел, пел для бедных людей то, что помнил и знал из дастанов седых. Брал он в руки кобыз, и звенела струна в бедных юртах кочевий, в аулах степных, у пастушьих костров под ночным небосводом, пел юный жирау, и не было слов нужней и теплей для народа.

Вот здесь, возле этих стен древней крепости в Турткульском районе исполнял народный певец свои первые песни и дастаны, а крепость Кырккыз была реальным воплощением того далекого прошлого, о котором он пел. Кырккыз для каракалпака — это почти то же, что для русского человека древний Муром, откуда вышел былинный богатырь Илья Муромец, а смелые воительницы, сподвижницы и подруги красавицы Гулаим и ее муж Арыслан по силе и мужеству сродни таким богатырям земли русской, как Добрыня Никитич, Алеша Попович, Микула Селянинович.

У каждого народа свои былины, сказания, легенды, дастаны, но у всех людей, независимо от их национальной принадлежности, выработался идеал богатыря — мужественного защитника родной земли, и не надо пристально всматриваться в лица и характеры всех этих разноплеменных богатырей, чтобы обнаружить поразительное сходство. Эта мысль привела нас к другой, как же, какими путями неграмотные люди передавали из поколения в поколение бессмертные творения весьма значительные по объему. С этим вопросом когда-то давно обратились к Курбанбаю Таджибаеву, и тот рассказал о годах ученья.

Пел Курбанбай свои звонкие песни, но понимал, что состязаться с прославленными жирау еще не может, потому что нет у него в репертуаре ни широко известных и так любимых в народе больших эпических произведений — дастанов, повествующих о подвигах богатырей и витязей в борьбе за свободу и счастье родного народа. Все, кто знал Курбанбая, любил его песни и часто приглашал на семейные торжества и праздники молодого певца, советовали ему учиться. В те годы одним из прославленных певцов был каракалпакский поэт и сказитель Халмурат, проживавший в Нурате. Слава о нем далеко разносилась по кочевьям и аулам, и Курбанбай решил идти в ученики к прославленному мастеру.

Халмурат приветливо встретил молодого незнакомца с кобызом в руках, пригласил в юрту и после недолгой беседы за пиалой чаю предложил исполнить несколько песен. Запел Курбанбай о раздольной степи, о бегущей воде, о степных скакунах, о любви удалого джигита, о красивых очах, о звенящей струне, и лилась его песня привольно. Пел он песни свои, а седой Халмурат, с молчаливым вниманием слушал. Песня к песне слагались в чудесный дастан о сегодняшнем счастье и горе. Слышал в них Халмурат отзвук жизни своей, подивился таланту пришельца и сказал:

— Хорошо. Сила в песнях твоих и видна, и слышна. Виден взгляд, проникающий в душу. Любишь ты свой народ, понимаешь его, я тебя с удовольствием слушал, но пока еще, вижу я, пуст твой хурджун, нет запаса дастанов и песен. Я согласен оставить тебя при себе, передать тебе все, что сам помню.

Курбанбай остался жить у жирау Халмурата на долгие шесть лет ученья. День за днем он перенимал и запоминал тысячи звучных и напевных строк, дастан за дастаном, усваивал манеру их исполнения, заучивал множество народных мелодий. Халмурат полюбил своего ученика за старание и усердие, но любовь свою выказывал редко, на похвалы был очень скуп, зато ни в чем не отступал от своих требований. Каждый заученный Курбанбаем дастан заставлял повторять по несколько раз, прежде чем разрешал ему выступить с исполнением перед многочисленными слушателями на празднике.

Ни на минуту не выпускал из рук своего кобыза молодой Курбан-жирау, все время мысленно повторял бесчисленные строки, стараясь в точности воспроизвести не только их содержание, но и