Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

согласующие свои материалы с военным или политическим начальством. Если независимость в твоем случае невозможна, имитировать ее – большее бесстыдство, чем открытая пропаганда. Реальная независимость сегодня возможна в партизанских проектах, в подписных (типа нашей) моделях, или в формате «зарабатываю деньги на другой заведомо аполитичной работе, медиа мое хобби». Модель спасения журналистского коллектива посредством смены политической подчиненности продемонстрировала свою несостоятельность и может устраивать только тех, кто не верит в журналистику и не хочет ею заниматься. Маленькие редакции с коротким названием и непрозрачным финансированием, медиа на базе партийных проектов с соответствующей дисциплиной, русскоязычные редакции государственных медиа западных стран – нет, проклятий они не заслуживают, без них было бы несопоставимо хуже, чем теперь, просто аудитории лучше пользоваться ими не как источником правды, а как элементом стереоскопической картины (в сочетании с российским пропагандистским контентом типа военкоров или государственного ТВ).

5 декабря 2022

Над официальным российским новоязом с его «хлопками», «задымлениями» и «спецоперациями» все смеются, но последний скандал с «Дождем» показал, что и у антивоенной и антипутинской части общества хватает таких слов, произносить которые почему-то невыносимо, и лучше избегать прямого высказывания, прятаться за эвфемизмами, молчать. О ведущем, посочувствовавшем российским мобилизованным, спорят в основном, нарочно ли он сказал то, что сказал, или оговорился, но мало кто (за исключением единичных патентованных вырусей типа Аркадия Бабченко) решается прямо сказать, что на самом деле российские солдаты, в том числе мобилизованные, заслуживают смерти, и что когда украинский снайпер или артиллерист стреляет по расположению российских солдат, приличный человек должен хотеть, чтобы украинец не промахнулся, потому что российский солдат – враг. Антипутинская и антивоенная публика – люди смелые, привыкли говорить то, что думают, но, оказывается, такое не всегда получается. Назвать соотечественника врагом, заслуживающим физического уничтожения – это психологически сложный рубеж. Он, конечно, будет преодолен и уже преодолевается, но всегда с трудом, с заметным усилием. Украинцев это сердит, но дело даже не в украинцах, это ведь вопрос внутренних отношений в российском обществе. Новый виток общественного раскола, начинавшегося когда-то почти мирно – когда власть экспериментировала сначала с «нацпредателями» и «пятой колонной», потом, уже формализовав процесс, с «иноагентами» и «нежелательными организациями», а нелояльная публика смеялась в ответ. Теперь смеяться не над чем, война, помимо прочих присущих ей гадостей, легитимировала пожелание смерти ближнему как приемлемую форму общественной дискуссии, и хотя известный рассинхрон слова и дела (желают смерти, да и то пока чаще застенчиво, одни, а причиняют ее другие) еще имеет значение, сама тенденция очевидна – знаем мы и о русских, воюющих на стороне ВСУ с оружием в руках, видели и тех, у кого получается говорить о войне с беспримесно украинских позиций, и если кто-то из вчерашних московских фрондеров пока еще замолкает и отводит глаза, если логика разговора упирается в «убей русского», это кажется уже изживаемой привычкой – собственно, скандал с «Дождем» показал, что в антипутинской и антивоенной среде консенсус на этот счет уже сложился, и всякие тонкости типа «сочувствую мобилизованному, пока его тащат в военкомат, а когда он на фронте, уже не сочувствую» слишком сложны, чтобы остаться в этом консенсусе; формула неизбежно упростится сначала до «не сочувствую», а потом и до «желаю смерти».

Понятно также, что дело не в том, что антипутинские россияне как-то по-особенному кровожадны и беспощадны, нет же, обычные люди, преимущественно добрые. Это вопрос отождествления – признавая правоту Украины, ты полностью встаешь на ее позицию, отождествляя себя с украинцами так самозабвенно, что несложно оказывается забыть, кто ты на самом деле. В противостоянии с агрессором украинец смотрит на вещи единственно возможным образом, но это для него такой взгляд единственно возможный, а русскому нужно уместить в эту конструкцию и себя – точнее, не уместить, а наоборот, вынести себя из нее, относиться к российской армии и к российскому обществу так же, как украинец – как к врагу, не считая при этом врагом самого себя. Разумеется, и в обратную сторону логика тоже работает, российское государство и на декларативном, и на законодательном уровне успешно переводит нелояльную часть общества в категорию военного врага, и хотя знак равенства между иноагентом и пособником ВСУ прочерчен еще нечетко, процесс кажется неостановимым – общественный раскол уже неотделим от войны, и эпитеты перед словом «враг» уже почти потеряли какое-либо значение, внутренний враг с государственной точки зрения заслуживает того же отношения, что враг военный.

Тут еще стоит учитывать, что будь на месте Украины какая-нибудь совсем чужая страна, говорящая на непонятном языке, живущая совсем другими привычками и не вызывающая никаких дополнительных чувств, наверное, сам собой воспроизвелся бы советско-афганский или американо-вьетнамский опыт, когда несогласие с войной и государством не влекло за собой отождествления с вьетконгом или моджахедами. Здесь же среднего антипутинского россиянина под знамена ВСУ ведет та же еще довоенная накатанная колея, по которой и московские журналисты или активисты, спасаясь от цензуры и репрессий, уезжали и становились киевскими, и москвичи домайданных нулевых и девяностых ехали работать в Киев безо всяких ценностных мотиваций, когда Украина была для многих альтернативной Россией, в которой можно было сделать карьеру по тем же, что в России, принципам, только в других координатах. Давно сложившийся порядок вещей, будучи перенесенным на военную реальность, становится жутким, но не каждый это заметит, а кто заметит, найдет достаточно аргументов в пользу того, что нынешняя Россия сама по себе настолько жуткая, что любая, то есть вообще любая альтернатива ей будет заведомо приемлема вне зависимости от того, кто там в кого стреляет. В любом случае перед нами сочетание двух факторов, двух легкостей – легкости пересаживания на украинскую почву и легкости прощания с немытой Россией, в которой слишком много такого, что заслуживает проклятия, и слишком мало того, чем хотелось бы дорожить.

Война действительно исключает многие прежние полутона. Лояльность Украине стала едва ли не единственной возможной формой нелояльности Путину, но это не столько хорошая новость для Украины (сильно ли им нужны россйиские симпатизанты), сколько плохая для России – когда расколотое общество сталкивается с военным конфликтом и занимает в нем противоположные стороны сообразно своим политическим взглядам, это уже даже не шаг к гражданской войне – это сама гражданская война и есть. Пусть горячие ее формы остаются до сих пор экзотическими (Арестович жалуется, что даже навальнисты не верят в существование российского легиона в составе ВСУ), динамика, как и с риторикой, положительная и неизменная – сейчас русский, идущий воевать против России,