Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

гораздо проще, чем до войны, провернуть любую внутриполитическую операцию – с преемником, со своим очередным сроком, с чем угодно, – и в этом смысле цели СВО действительно уже достигаются, и нет ничего, что всерьез могло бы этому помешать.

23 ноября 2022

Зловещий образ Игоря Сечина как знаковой фигуры довоенной России складывался и из его кагэбэшного (ангольского – и до сих пор, если в чьей-нибудь биографии обнаруживается Ангола, по умолчанию его считают другом Сечина) прошлого, и из близости к Путину, и, что существеннее всего, из собственного силового ресурса. Двадцать лет назад, когда начиналось дело ЮКОСа, о Сечине говорили как о лидере силовиков во власти, инициировавшем арест Ходорковского и захват его компании, а уже в наше время, когда, приманенный сечинской колбасой, в тюрьму сел Алексей Улюкаев, руководитель «Роснефти» окончательно закрепил за собой репутацию человека, который вне зависимости от занимаемой должности способен посадить кого угодно, даже министра.

Теперь на похожий статус претендует начальник «Ростеха» Чемезов, которого вообще сравнить с Сечиным проще простого – такой же кагэбэшник, такой же давний знакомый Путина, выбравший карьеру не чиновника, а лучше – главы бесконечно богатой госкорпорации. Теперь мы увидели, что у Чемезова тоже есть собственный репрессивный ресурс, и можно было бы прямо назвать его новым Сечиным, если бы не бросающаяся в глаза очевидная разница – Сечин сажал олигархов и министров, Чемезов сажает сотрудников Ксении Собчак. Опубликованные «Базой» переговоры чемезовских людей с собчаковскими только усиливают эту параллель – ростеховские в этих разговорах ведут себя буквально так же, как Сечин с колбасой, и разница масштабов от этого выглядит еще более странной. Допустим, чтобы сожрать министра, босс «Роснефти» может поучаствовать в оперативной провокации, но когда вместо министра несчастный Суханов – стоит ли это, чтобы заманивать его всем «Ростехом»? Сам Чемезов еще год назад спокойно прошел бы мимо этого скандала, а теперь выхватывает пистолет и стреляет во все стороны – и может быть, если иметь в виду незначительность повода, в этом и смысл; он достает пистолет не потому, что ему жизненно важно стрелять, а прежде всего, чтобы показать, до какой степени он вооружен и опасен. Он не мстит за (крайне сомнительное) вымогательство, он демонстрирует свой силовой ресурс, делая заявку на новый статус, сравнимый со статусом Сечина в лучшие годы.

И это уже легко объяснить войной – и нервы у всех ни к черту, и общая расшатанность системы несравнимо сильнее, чем была до февраля. Новое время требует новых качеств даже от тех людей, которым до сих пор не нужно было ничего никому доказывать. Оставаться респектабельным и тихим госолигархом уже нельзя, надо демонстрировать, что ты бешеный и опасный. Живой символ года, новое лицо российской номенклатуры – отморозок Евгений Пригожин, и остальным, глядя на него, приходится и себя приводить к новому стандарту. Не будь войны, Чемезов так бы и финансировал «Новую газету» и RTVI, ходил бы на дни рождения к токсичным миллиардерам и не переживал бы, что об этом пишут в телеграм-каналах. Но война бьет по всем. Ба-бах – и ты уже не покровитель Дмитрия Муратова, а безжалостный сажатель.

Такая тоже своего рода мобилизация. Фронт и тыл – сообщающиеся сосуды, и когда война явочным порядком расширяет границы допустимого, это касается не только прямого насилия, но и вообще всего, причем обмен привычками идет в обоих направлениях; межгенеральская борьба, закончившаяся съедением Лапина и возвышением Суровикина, вполне соответствовала номенклатурным традициям с медийными войнами, апелляциями к Путину и прочим. Впечатливший многих рост статистики по преступлениям с использованием оружия не объяснишь простым возвращением с фронта злых вооруженных людей (в топе списка регионов, где стали больше стрелять – окруженный границами Калининград, в который так просто из Донецка с пистолетом не приедешь). Война проникает в жизнь сама собой – грубо говоря, в довоенной России разбойник, любуясь похорошевшей Москвой, постеснялся бы стрелять, а теперь поводов стесняться стало меньше, почти совсем не осталось.

Уголовные дела, суды, тюрьма как способ разрешения споров, инструмент и давления на врагов, и рейдерских захватов, и политической борьбы – давно сложившийся порядок, норма. Война эту норму пересматривает, и даже новые репрессивные законы в каком-то смысле всего лишь догоняют реальность, а не формируют ее – если жизнь стала более жестокой, логично, что и тюрьма должна становиться доступнее и ближе; репрессивный механизм не может оставаться на довоенном уровне, он должен быть адекватен общему уровню ада. Если стало проще убивать, то и сажать должно быть проще.

Очевидно, что репрессий в тылу так и будет становиться все больше, и объяснение этому связано уже не с политическими свойствами режима, а этическими переменами, сопровождающими войну. Круг вопросов, споры по которым могут разрешаться насилием, уже стал больше, чем был до войны, и дальше ему только расти. Даже «пригожинский» формат привлечения заключенных на войну – кто точно скажет, чего в нем больше, рационального расчета (и если отбросить пиаровскую мифологию, здорово ли эти заключенные делают погоду на фронте?) или интуиции, смутно чувствующей, насколько больше тюрьмы становится в нравах, в решениях, в мотивациях. Дембель, поджигающий костромское кафе, и, скажем, Медведев, быкующий в телеграм-канале – они ведь пережили одну и ту же трансформацию в эти месяцы, война одинаково их изменила, а дальше уже просто разница в возможностях и доступных средствах. Непокалеченным не уйдет никто.

25 ноября 2022

Депутат Затулин, выступая по телевизору, одобрил сдачу Херсона, а об остальных завоеванных регионах высказался в том духе, что потеря их не будет для России чем-то ужасным (исключение, по мнению Затулина, только Крым), и теперь Затулина все ругают – «унизил новые регионы», не уважает конституцию. Системный политик, у которого территориальные споры именно с Украиной – личная специализация с давних пор, еще с девяностых, не нуждается в кремлевских методичках, чтобы высказываться на украинскую тему, он тридцать лет говорит об Украине, и сам давно привык к тому, что его точка зрения либо совпадает с точкой зрения Кремля, либо, как у покойного Жириновского, оказывается чуть радикальнее – условно, Путин называет украинцев партнерами, а Затулин грозит танками на Киев. А тут вдруг сбой и скандал, Затулина одергивает влиятельный сенатор Клишас, и приходится писать многословное объяснение, что ничего такого не имел в виду. Дела не возбудят, депутатскую неприкосновенность не снимут, но дальше, видимо, придется быть более осторожным. Или нет? Затулин не иноагент, не либерал, не мурзилка-политолог из телевизора,