Сто великих морских легенд и суеверий - Николай Александрович Каланов

вечно юном боге вина и веселья. Однажды морские разбойники, приняв его за богатого смертного юношу, решили похитить и продать в рабство. Они затащили пленника на палубу и попытались заковать в кандалы, но железо само спадало с его рук и ног. Вдруг по доскам палубы ручьями потекло густое вино, а мачты и снасти на глазах оплели живые лозы винограда и плюща. Осознав, что перед ними бог, пираты, отрезвев от ужаса, попрыгали за борт. Но Дионис не дал морю поглотить их – он превратил разбойников в дельфинов.

С тех пор моряки верили, что души их утонувших товарищей находят приют в телах дельфинов. Ведь эти звери вели себя как настоящие братья: сопровождали корабли в долгих переходах, спасали выпавших за борт и появлялись в самые черные минуты шторма. В Античности их почитали как священных спутников богов и проводников в мир теней. Римляне и моряки поздних эпох говорили прямо: дельфин – это утонувший моряк, вернувшийся, чтобы хранить живых. Убить такого спасителя значило навлечь проклятие на весь экипаж.

В прибрежных селениях Ирландии с таким же трепетом относились к тюленям. В их влажных, почти человеческих глазах видели взгляд заколдованных людей или души погибших рыбаков. Поднять руку на тюленя было табу – это грозило бедой всему промыслу. Христианство переиначило это поверье на свой лад, утверждая, что тюлени – это потомки людей, «помилованных» во время Всемирного потопа, но обреченных вечно дрейфовать между миром людей и миром воды. Это объясняло их «человеческие» лица и скрепляло запрет на убийство печатью древнего греха – греха, который море не забывает.

Герман Мелвилл в своем великом «Моби Дике» сохранил для нас мрачное матросское суеверие о галапагосских черепахах: «…моряки давно питают суеверие, что все злые морские начальники, особенно коммодоры и капитаны, после смерти превращаются в черепах и навеки бродят по этим раскаленным островам…» И в этой строке слышится не шутка писателя, а эхо реальной веры в то, что жестокость на море карается вечным ползанием по адскому пеклу.

Душа, возносимая на небеса двумя ангелами. Художник В.-А. Бугро. Вторая пол. XIX в.

Но ковчегом для блуждающей души становились не одни лишь звери: в фольклоре многих народов живёт мотив «птичьей души». В Британии, Шотландии и Корнуолле верили, что чайки, буревестники и штормовые качурки – это кричащие души утопленников, предупреждающие живых о шторме. В норвежских фьордах три баклана, севшие на скалу, считались вестниками от мертвых рыбаков. А австралийские аборигены верили, что баклан-перевозчик переправляет души через пролив к земле предков.

Эти птицы появлялись неслучайно. Они неделями висели над кормой, садились на реи, скользили в воздушных потоках, не отставая от корабля ни на милю. Моряки видели в них не часть пейзажа, а спутников и хранителей. Казалось, что одинокая чайка или альбатрос, идущий в кильватере, напоминают: те, кого забрало море, все еще здесь, на своей вахте. Поэтому птиц не обижали, а подкармливали, делясь хлебом с этими «крылатыми душами».

Особый трепет вызывал альбатрос, особенно после выхода «Баллады о старом мореходе» Сэмюэля Тейлора Кольриджа. История о моряке, убившем птицу-хранителя и навлекшем проклятие на корабль, глубоко въелась в сознание. Вера в то, что в могучем теле альбатроса живет душа погибшего товарища, превратила убийство птицы из плохой приметы в тяжкий, несмываемый грех.

Полинезийцы смотрели на океан иначе. Если для европейца акула была врагом и чудовищем, то для островитян Южных морей она могла быть хранителем. Верили, что души предков переселяются в акул, чтобы оберегать лодки своего рода. Такая акула никогда не тронет «своих», ибо в ней течет та же кровь, что и в жилах рыбака.

Но душа могла стать и неприкаянным призраком. Больше всего боялись тех, кто ушел без молитвы. Морской похоронный ритуал был суров и торжественен. Тело, зашитое в парусину с ядром в ногах, клали на доску. В миг, когда его сталкивали в пучину, матрос отбивал в рынду восемь склянок – сигнал «конец вахты». Где-то играл горн, но чаще прощались в тишине: шапки долой, команды смолкли, судно в дрейфе. Все ждали всплеска. Если вода принимала тело с шумом – душа ушла на покой. Если же тело уходило беззвучно – быть беде: душа не нашла места и будет скитаться вокруг корабля, царапаясь в борта. А если шторм не давал предать тело морю и мертвец лежал на палубе, экипаж охватывала черная тоска: «Душа здесь, среди нас, и не успокоится, пока вода не сомкнется над ней» – пока море не возьмёт своё.

Неприкаянные души слышали в вое ветра, рвущего снасти, и видели в блуждающих огнях на мачтах – огнях святого Эльма.

Особый ужас внушали легенды о «морском аде». Морякам чудилось, что на дне есть своя преисподняя – ледяная, черная бездна, владения морского дьявола Дэйви Джонса. Говорили, что он утаскивает грешников в свой рундук, запирает их там, где нет ни света, ни покоя. В английских поверьях рядом с ним маячила зловещая фигура Матушки Кэри – морской ведьмы. Она топила корабли, ловила души утонувших и превращала их в буревестников – вечных скитальцев, что рыщут над волнами, высматривая новые жертвы для своей хозяйки – без сна и без жалости.

Эти мрачные образы, смешанные с христианским страхом перед судом, делали мысль о смерти в море почти невыносимой.

На французском побережье Атлантики сохранилось трогательное поверье. Если моряк умирал вдали от дома, его душа летела прощаться к жене или матери. Ночью женщина могла услышать у своей постели тихий звук падающих капель – словно морская вода сочится сквозь ткань мироздания. Этот плач невидимой влаги был вестью: он больше никогда не вернется.

Но была и надежда. Моряки верили, что душа обретает бессмертие, если имя погибшего перейдет кораблю. Судно, названное в честь товарища, становилось его новым телом. Дух вселялся в корабельный колокол. Ее звон слышали и живые, и мертвые. Этот медный голос успокаивал ушедших: «Мы помним. Твой путь продолжается. Ты все еще в строю» – не списан, не забыт.

Тема души неразрывно сплелась с мифом о Корабле-призраке. Самый страшный из них – «Летучий голландец», вечный скиталец океана. Верили, что его экипаж – это души тех, кто не нашел покоя. Увидеть его рваные паруса на горизонте считалось приговором: значит, чья-то душа из живых скоро пополнит команду мертвецов – и место для неё уже отмечено.

Связь миров была тонкой. Душа могла прийти во сне. Если матрос видел погибшего друга, это был не обычный сон, а весточка с того света: «Берегись, идет шторм». К таким вестям прислушивались свято. «Сон моряка – письмо от мертвых», – говорили старики.

И все же море