Развод с тираном - Александра Салиева

Регина кивает. Сжимается ещё сильнее. Её взгляд устремлён вперёд, но я вижу, как мысленно она уже держит дочь на руках.

Телефон вибрирует.

«Дед» светится на экране.

Я знал, что он позвонит. Он всегда знает всё обо мне, так что не удивительно. Я включаю громкую связь, не сбавляя скорости.

— Олег, — голос старшего Дубровского звучит спокойно, но под этой спокойной интонацией слышится сталь. — Мне доложили. Чем помочь?

Регина вздрагивает, услышав его.

— Если что, я скажу, — отвечаю коротко.

— Понял, — без лишних вопросов. — Береги голову. И ребёнка.

Связь обрывается. Дальше дорога идёт через пустырь. Там нас ждут старые фонари и тёмные силуэты деревьев. Здесь практически не ездят машины, им здесь банально нечего делать, ведь в конце улицы лишь тупик.

А потом, в какой-то момент я вижу её.

Люльку. Нашу.

Она лежит прямо на путях. Маленькая. Нелепо чуждая этому месту.

Мир в одну секунду перестаёт существовать вместе с рухнувшим осознанием всего происходящего.

— Олег… — слышится от Регины.

Не отвечаю. Смотрю на красный сигнал семафора. Слышу глухой гул.

Поезд. Близко. На полном ходу.

— Не смотри, — единственное, что бросаю, так и не обернувшись к жене. — Сиди в машине. Что бы ни было, не выходи.

— Олег! — её голос срывается в крик.

Я бью по тормозам так резко, что машину заносит, разворачивает боком. Но это неважно. Выскакиваю, не захлопнув дверь. Д о рого каждое мгновение. Холодный воздух врезается в лицо. Под ногами — сперва гравий, затем шпалы. Гул становится громче. Я бегу. Не думаю. Не считаю. Не анализирую.

Во мне живёт только одна мысль: успеть.

Люлька всё ближе. Поезд — тоже. Я хватаю её обеими руками, в тот самый момент, когда вибрация рельс достигает пика.

Поезд… Вот он…

22.3

Регина

Мир ломается не сразу.

Он сначала замирает.

Всё вокруг в эту секунду становится ненормально ясным.

Снег на обочине — грязный, серый, с чёрными прожилками, как будто его кто-то испачкал углём. Узкая дорога — влажная, с мелкими камнями, которые блестят в редком свете. Воздух — ледяной, но не “зимний”, а такой, что режет горло, будто вдыхаешь осколки.

Я слышу собственный вдох. Один. Длинный. Судорожный.

А потом — гул.

Сначала он где-то далеко, как будто земля начинает ворчать. Потом нарастает, становится плотнее, тяжелее. И это уже не просто звук. Предвестник. Чего-то очень-очень плохого.

Я понимаю, что поезд рядом, раньше, чем вижу его.

Олег подрывается ему навстречу, будто в нём срывается пружина. Теперь все механизмы сломаны. И нет пути назад. Он просто… летит. К рельсам. К люльке. К поезду. К смерти.

— Олег… — срывается с губ уже беззвучно.

Он не слышит. Не оборачивается. А я понимаю, что муж ни за что уже не остановится. Что бы ни случилось. Вот и вцепляюсь пальцами в ремень безопасности, потому что кажется, что если я отпущу, то исчезну.

Сердце рвётся туда, к нему. Он не должен быть там один.

А я не должна оставаться на месте, тем более здесь.

Но по факту даже вдохнуть-выдохнуть больше не выходит. Застрял воздух. И я застряла. В этом самом жутком моменте.

Поезд вылетает из-за поворота. Огромный. Чёрный.

Он сносит всё.

Я больше не вижу силуэт мужа, больше не слышу себя, хотя мой рот открыт. Немой крик выходит из груди и не превращается в звук, он превращается в чистую боль, которая разрывает меня изнутри, как если бы меня разорвали руками.

Вагоны с грохотом стрелой несутся перед глазами, один за другим. Колёса стучат. Ветер гудит, с силой прорываясь между ними, пока я в ужасе мечусь взглядом, пытаясь хоть что-то рассмотреть в просветах между ними.

Всё ещё не вижу. Ничего.

Сердце в груди бухает тяжело, медленно, будто заранее знает, что это его конец. Через миг оно окончательно замрёт и больше никогда не забьётся.

В голове и той пусто. Лишь одна мысль бьётся в ней.

Мы не успели…

Мир существует всё ещё в этих застывших фрагментах. Я не знаю, сколько времени на самом деле проходит. Минута? Две? Десять? Для меня оно растягивается в целую вечность. Я смотрю на несущиеся мимо вагоны и понимаю, что всё произошедшее между мной и Олегом — плохое, хорошее, недосказанное, больное… оно закончилось только что. Под этим поездом.

Это невозможно.

Этого не может быть.

Это не со мной.

Но поезд несётся дальше, не зная, что только что убил меня. Нас. Ведь их нет. Ни мужа, ни люльки с дочерью.

Да, он скотина, козёл, гад!

Но он мой гад!

И это от него у меня дочь.

А без них и меня нет. Не представляю себя без них. Лучше бы я ещё раз как-нибудь отомстила мужу, чем вовсе без него. Вот так. Я это очень чётко сейчас понимаю. Ни одна ссора, ни одна ошибка, не стоит вот такого. Всё можно пережить, простить, пусть с ними только всё будет хорошо.

О том и молюсь.

Когда исчезает последний вагон, тишина падает так резко, что у меня закладывает уши. Я слышу, как где-то хлопает автомобильная дверца, как будто хрустит снег под чьими-то шагами… Нет, не будто. В самом деле хрустит. А после взрывается криком где-то справа.

— Олег!..

Я оборачиваюсь резко. На этот полный отчаяния голос. Ещё до того, как на сознание обрушивается первое понимание. Руки дрожат, пальцы не слушаются, я трижды судорожно дёргаю ручку, прежде чем она поддаётся, и я могу открыть дверь. Не выхожу, буквально вываливаюсь наружу.

Ноги практически не гнутся. Я едва ли чувствую их. Но это неважно.

Я иду прямо к ней.

Распущенные тёмные волосы, как флаг развеваются на ветру, а некогда красивое лицо искривлено в гримасе полнейшего шока. За ней неподалёку стоит тёмный джип. Это из него она выскочила, как и я прежде, в полнейшем ужасе уставившись на ещё горячие после пронёсшегося поезда рельсы.

Она. Ира. Та, из-за кого Олег прыгнул под поезд, и…

Моё сердце всё-таки отказывается биться.

В её руках я вижу свёрток. Знакомое белое одеяльце, в котором кто-то возится. Ушей достигает тихое кряхтение и короткий писк, полный недовольства. Тот самый, после которого следует уже настоящий плач.

Злата.

Моя Золотинка.

22.4

Вот она. В руках этой дряни. Но сейчас я готова простить ей практически всё на свете. И лишь только за то, что она всё-таки не сделала того, что могла бы по всем прогнозам.

Её