П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 1. Путь к политическому олимпу - Сергей Алексеевич Сафронов

был, несомненно, мастером. Верхним чутьем он инстинктивно постигал ту политическую линию, которой надо придерживаться для овладения популярностью, причем спешу сказать, что популярности этой он искал не для себя лично, а для всего представляемого и возглавляемого им государственного строя. Кроме того, в начале своей государственной деятельности он выказывал большую личную скромность, вполне сознавая, что он недостаточно подготовлен по многим основным вопросам государственного бытия. Со временем это радикально изменилось»[494]. «По мере успокоения страны, по мере упрочения и своего личного положения, – писал в мемуарах В.И. Гурко, – менялся и Столыпин. Власть ударила ему в голову, а окружавшие его льстецы сделали остальное. Он, столь скромный по приезде из Саратова, столь ясно отдававший себе отчет, что он не подготовлен ко многим вопросам широкого государственного управления, столь охотно выслушивавший возражения, возомнил о себе как о выдающейся исторической личности. Какие-то подхалимы из Министерства внутренних дел принялись ему говорить, что он, Петр Столыпин, второй Великий Петр-преобразователь, и он если не присоединялся сам к этой оценке его личности, то и не возмущался этим. К возражениям своим словам, своим решениям он стал относиться с нетерпимостью и высокомерием. Разошелся он, наконец, и с октябристской партией, найдя ее недостаточно послушной»[495].

А.П. Извольский относился к П.А. Столыпину особенно хорошо. Он горько скорбел о том, что столыпинская реформа, имевшая целью воспитать уважение к праву собственности, потерпела крушение и вместо нее наступил «социальный и экономический хаос». Даже столыпинские военно-полевые суды представлялись А.П. Извольскому вынужденным компромиссом, чуть ли не либеральной мерой, имевшей целью спасти жертв военно-полевой юстиции от расстрелов без суда. По видимому, он всерьез полагал, что быть повешенным по приговору военно-полевого суда несравненно приятнее, чем быть расстрелянным без соблюдения всех формальностей столыпинской военно-полевой юстиции, вплоть до благословения священника, напутствующего вешаемого на тот свет! А.П. Извольский уверял, что столыпинская реформа имела «исключительный успех» и русское крестьянство встретило ее восторженно. Беда была только в том, что наступила революция, и все труды П.А. Столыпина пропали даром[496].

П.Х. Шванебах был о П.А. Столыпине совершенно иного мнения: «В беседе со мною Столыпин произвел на меня впечатление странное. Он, конечно, принадлежал к породе политических мистиков, верующих в наитие. Требуя доверия себе, он, по-видимому, не понимал, что доверие может основываться только на политически проанализированном плане. "Я верю в свою звезду и в безошибочность своих инструкций. Уверуйте и вы или отходите в сторону". Вместе с тем успехи Столыпина на думской трибуне, видимо, мирили его с самою Думою. У него все более стало проявляться какое-то морбидное влечение к Думе, словно похоть беременной женщины. Нервная ненависть, легко переходящая у эксцентричных женщин во влюбленность, все более овладевала им и в отношениях к корифеям кадетской партии. Передавая в Совете о своих телефонных беседах и о свиданиях с Челноковым, Гессеном и Головиным, в бедном Столыпине проявлялось какое-то кокетство удовольствия, ни дать ни взять, дамочка, повествующая о своих флиртах»[497].

После этого П.Х. Шванебах язвительно добавлял: «Что Столыпин не разбирается в "русской революции", было очевидно с момента роспуска I Думы и призыва его на пост премьера. На всякие заявления о неразрывной связи кадетов с террористами и предательстве кадетской тактики он всегда отвечал, что это обстоятельство он учитывает, что II Дума будет хуже I, что ее придется распустить и т. д. Но при всем этом в Столыпине явственно было желание, если не искать прямого сближения с кадетством, то, по крайней мере, по возможности подлаживаться под его требования. Он верил… в возможность упрочения в России демократического конституционного строя… Эта тенденция сказалась еще в июле 1906 г., когда Столыпин готов уже был принять в министерство "общественных деятелей", которые, под личиной октябризма или мирнообновленства, превратили бы его министерство в кадетское. Что из такого министерства он был бы сам выперт через 6 недель, это я ему говорил в тот день, когда он отправлялся к государю доложить о министерской комбинации. Разрешившийся ночью кронштадтский бунт заставил бросить эту мысль. Но Столыпин не унялся в своих стремлениях задобрить кадетов… Под непосредственным давлением государя, который потребовал организации военно-полевых судов и быстрой репрессии террористических злодеяний, Столыпин подобрал вожжи и на время, по крайней мере, предстал пред лицом России в облике сильного и последовательного борца за порядок. К нему стали сыпаться телеграммы и приветствия. Но характерны были его ответы: всегда в смысле обещания реформ и неукоснительного хранения либерального курса»[498].

По воспоминаниям же В.Н. Коковцова наоборот: «Личное поведение Столыпина… и то удивительное самообладание… имело бесспорно большое влияние на резкую перемену в отношении к нему не только двора, широких кругов петербургского общества, но и всего состава Совета министров и, в особенности, его ближайшего окружения по Министерству внутренних дел… отношение к новому председателю… изменилось; он… приобрел большой моральный авторитет и для всех стало ясно», что «в его груди бьется неоспоримо благородное сердце, готовность, если нужно, жертвовать собою для общего блага и большая воля в достижении того, что он считал нужным и полезным для государства. Столыпин… стал всеми признанным хозяином положения, который не постесняется сказать свое слово перед кем угодно и возьмет на себя за него полную ответственность»[499].

По мнению С.Е. Крыжановского, главное отличие П.А. Столыпина от предшественников состояло в его нетрадиционности. Это не был, как его предшественники, обычный министр-бюрократ. Он предстал перед обществом как «новый героический образ вождя». И эти черты, подчеркивал он, «действительно были ему присущи», чему способствовали «высокий рост, несомненное и всем очевидное мужество, умение держаться на людях, красно говорить, пустить крылатое слово, все это в связи с ореолом победителя революции довершало впечатление и влекло к нему сердца». Но это отнюдь не означало, что он на самом деле был выдающимся человеком. Например, его противник «Дурново… был выше Столыпина по уму, и по заслугам перед Россией, которую он спас в 1905 г. от участи, постигшей ее в 1917-м». На самом деле П.А. Столыпин был не вождем, а человеком, изображавшим из себя вождя. «Драматический темперамент Петра Аркадьевича, – отмечал С.Е. Крыжановский, – захватывал восторженные души, чем, быть может, и объясняется обилие женских поклонниц его ораторских талантов. Слушать его ходили в Думу, как в театр, а актер он был превосходный». Он «был баловень судьбы… все это досталось ему само собою и притом во время и в условиях, наиболее для него благоприятных». Достиг он «власти без труда и борьбы, силою одной лишь удачи и родственных связей». Даже его