Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

Какое-то мгновение она стояла на тротуаре, внезапно ощутив непривычный укол зависти. Ей подумалось, что если бы жизнь можно было начать сначала, она бы постаралась прожить ее так же просто, как Олли Бойс Хенсон.

Догги полагала, что знает, к чему готовиться, но убожество и нищета на улице Розали её потрясли. Конечно, на её родине бывали места и похуже — трейлерные парки с грязными ребятишками, замусоренными дворами и жестянками вместо домов, вопившими о неверном жизненном выборе и надвигающейся беде, но это унылое, серое, как склеп, величие мегаполиса ощущалось совсем по-другому, куда более осязаемо.

От главного проспекта до подъезда Розали было всего метров сто, но с каждым шагом внутри неё рос страх. Не страх перед нападением или тем парализующим чувством, которое порождает беспомощность, а страх перед неизвестностью и опасностью, сочившейся из каждой щели этих бетонных джунглей.

Прохожие провожали её недобрыми взглядами. Им было плевать на её яркую одежду, на то, кто она такая, находится ли в розыске или звезда телеэкрана, но им было далеко не всё равно, что она белая и при этом не опускает голову. Они ловили её настороженный взгляд и пытались разгадать, зачем она сюда явилась. И были готовы к чему угодно.

На входной двери она отыскала жестяную табличку с именем Розали Ли, поверх которого слоями были налеплены бумажки с именами жильцов сменявшихся поколений. В подъезде пахло кислятиной, а сам дом буквально содрогался от бурной жизнедеятельности его обитателей. Это было похоже на погружение в логово дракона — завораживающее, зловонное и пугающее.

Розали встретила её с лицом, на котором не осталось и следа от прежней живости. Широкий рот, полные, некогда ярко-алые губы, ямочки, что так мило озаряли её щеки, — всё словно увяло. Догги молча принимала её объятия, сумбурные слова и слезы, давая подруге выплакаться. Розали было очень плохо.

Когда Розали, то и дело прерываясь и с трудом сдерживая дрожь в губах, закончила свой рассказ, Догги протянула ей пять тысяч долларов и спросила, нужно ли проводить её до полицейского участка. Но Розали попросила подругу присесть и подождать. Велела чувствовать себя как дома. Всё, что принадлежало Розали, теперь принадлежало и Догги. Ей явно полегчало. Теперь её мальчиков выпустят под залог, а Фрэнка можно будет похоронить в нормальном гробу.

— Розали, пока ты не ушла... у тебя есть дома какая-нибудь краска для волос? — спросила она. — Хоть какая-нибудь?

Розали посмотрела на нее усталым взглядом.

— Неужели всё так заметно? — Она осторожно коснулась своих курчавых волос.

Догги тихо улыбнулась.

— А ножницы найдутся?

Пока шаги Розали затихали на лестничной клетке, Догги зашла на кухню, являвшую собой памятник безумному расточительству электроэнергии. Три или четыре гирлянды, оставшиеся с какого-то старого Рождества, бросали разноцветные блики на пыхтящие кастрюли с соусом на плите, исходящую паром кофеварку, оставленный включенным утюг на гладильной доске, приоткрытый холодильник, негромко бубнящий джаз радиоприемник и телевизор размером с обувную коробку, на экране которого беззвучно прыгало изображение. Множество мелких улик того, что Розали находилась в глубочайшем смятении.

Она оценила содержимое холодильника, после чего прошла в ванную и посмотрела на свою некогда безупречную блондинистую прическу, которая еще месяц назад стоила целое состояние, но теперь окончательно утратила былой лоск. Догги вздохнула и взяла ножницы. Ей впервые в жизни предстояло стричь себя самой, и впервые в жизни её волосы станут короткими.

Через полчаса она разглядывала результат со смесью ужаса и уныния. В шмотках матери Олли Бойса Хенсона, со смоляно-черными короткими волосами, как будто попавшими под косилку для силоса, и лицом, полностью лишенным макияжа, она выглядела так, что наивные девичьи грезы о том, что Уэсли Бэрфут — самый завидный красавчик Белого дома — когда-нибудь приютит ее под своим крылом, мгновенно улетучились. Теперь она могла сойти за подружку спившегося панка или любителя тяжелого рока из Миннесоты, не более того. Впрочем, именно этого она и добивалась.

Слегка взбудораженная, изнывающая от тоски и одинокая как никогда, она вернулась на кухню, выключила половину электроприборов и прибавила звук у телевизора.

«Экстренная пресс-конференция из Белого дома в 16:00», — гласила надпись в углу экрана, и Догги с набитым ртом застыла перед экраном, на котором появился Уэсли с новостью о том, что британский премьер-министр собирается нанести первый за последние четыре года визит в Белый дом. Уэсли вдохновенно вещал на весь мир, будто у премьера и президента Янсена впереди серия теплых, дружеских встреч, которые помогут мировому сообществу лучше понять и принять начатые в стране реформы.

Затем он принялся разглагольствовать о личных привычках премьер-министра Терри Уоттса и как бы между прочим вставил забавную байку о собаке премьера, которая ободрала обои в гостиной на Даунинг-стрит, 10. Догги видела, как он мучился. Она видела, насколько фальшивой выглядела его улыбка и как на висках под бакенбардами медленно выступали капли пота. Она перестала жевать. В эту минуту её мысли были заняты только им.

Затем он повернулся к сидевшим в первом ряду избранным журналистам, на мгновение поджал губы и вновь озарил зал своей фирменной, чарующей улыбкой.

— С момента запуска кампании «Безопасное будущее», — вещал он, — более двадцати тысяч наркозависимых были возвращены в общество благодаря так называемой программе «старших братьев». В рамках этой программы бывшие зависимые неотлучно опекают освободившихся из тюрем и помогают им завязать. Буквально за пару недель удалось достичь того, с чем десятилетиями не справлялась провальная государственная наркополитика. Система работает. По нашим данным, из двадцати тысяч тяжелых наркоманов зафиксировано всего тысяча двести срывов, в то время как остальные с каждым днем всё лучше адаптируются к нормальной трудовой жизни. Нарыв на теле американского общества наконец вскрыт.

После этих слов и порции славословий в адрес президентского курса последовал короткий репортаж о наркомане, за которым съемочная группа наблюдала на протяжении почти трех недель с начала эксперимента. Результат и впрямь казался чудом. Между жалким, заколотым до полусмерти, невменяемым изгоем, которого вытащили из тюрьмы Сан-Квентин, и этим обаятельным, уверенным в себе парнем, который сейчас стоял, дружески обняв своего «старшего брата» за плечи, и открыто улыбался, лежала целая пропасть. В такое верилось с трудом. Верилось с очень большим трудом.

Она проглотила кусок и увидела, как внизу по улице, сверкая синей мигалкой и завывая сиреной, пронеслась полицейская машина. С дурным предчувствием она осторожно высунулась из окна, едва не