Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

Догги, в отличие от подруги, сейчас не испытывала никакой ностальгии. Всё, что она чувствовала, — это смертельную, изнуряющую усталость.

— Послушай, детка. Куда ты можешь поехать?

Эти простые слова расставили всё по местам в смятенной душе Догги. Всю жизнь мы плетем вокруг себя сети безопасности. Накладываем их слой за слоем, вплетаем новые нити, аккуратно затягиваем узлы, делая плетение всё более плотным, пока в один прекрасный день не обнаруживаем, что стоим на этой сети и сквозь нее уже ничего не разглядеть — настолько она стала надежной и непроницаемой. И память о корнях, о былой опоре блекнет, и приходится смотреть только вверх и вперед, насколько хватает усталых глаз. Вот и Догги сейчас стояла на вершине этой сложной жизненной паутины и уже не могла разглядеть землю, с которой когда-то сошла. Возможно, где-то в этой сети и была прореха, но искать ее у нее не было сил. Даже если раньше она и помнила о каком-то слабом звене, сейчас всё стерлось из памяти. Ей бы очень хотелось сказать Розали, что ей есть к кому пойти. Что где-то живет подруга или заботливая тетушка, которая только и ждет ее появления. Что у Уэсли есть уединенный лесной домик, где он укроет ее от всего мира. Но от одиночества у нее перехватило горло.

— Я не знаю, Розали. На ум приходите только ты да моя мама. Но к маме мне ехать нельзя — там меня станут искать в первую очередь.

На нее нахлынули слезы. Теплые ладони Розали, обхватившие ее лицо, стали для нее единственной гаванью в этом шторме.

Розали бережно утерла мокрые щеки Догги — уж она-то знала о слезах не понаслышке.

— А как же он? — Она кивнула в сторону Будды.

— Я пыталась пробиться к Янсену, ты же знаешь, но ничего не вышло, Розали. Черт, утекло слишком много воды с тех пор, как он подарил мне эту фигурку.

— Нет, я не про Янсена. Я про записочку, которую туда спрятал Джон Бугатти. Ты заглядывала внутрь?

Догги улыбнулась:

— Ты правда это помнишь?

— Я помню всё, забыла?

— Тогда мне придется тебя разочаровать. Никакой записки он туда не клал, Розали. Он просто проявил дружелюбие.

Крупная женщина выпрямилась на табурете:

— Да нет же, уверяю тебя, он ее туда засунул. Я сама видела.

Она взяла фигурку со стола и попыталась заглянуть в узкую щель приоткрытого рта Будды.

— Розали, я проверяла это сотни раз. Там ничего не видно, потому что там ничего нет.

Розали покачала головой и поднялась.

— Ладно, неважно! Знаешь что, поезжай-ка ты к моей сестре. Предупреждать ее не нужно. Она живет в Файв-Форкс, к юго-западу от Ричмонда. Домик у нее крошечный, но места хватит.

Догги прикусила изнутри щеку. К югу от Ричмонда. Так близко к отцу — пожалуй, даже слишком близко. Она посмотрела в прихожую, где ровными рядами выстроились десятка два пар поношенных кроссовок «Найк», и внезапно ее накрыло странное чувство. Она слышала о нем раньше, но испытала впервые. Это тот самый миг, когда человек понимает, что у него не осталось никого, кроме самого себя, а все прочее — лишь бутафория, декорации его собственного бессилия. Эти кроссовки будут стоять здесь завтра и послезавтра. Те, кто их носит, продолжат жить своей привычной жизнью, к которой она не имеет никакого отношения. Да, они искренне хотят помочь, но выпутываться из этого дерьма придется ей одной. Ей некуда идти, отца со дня на день казнят, она наняла чужака, чтобы сбежать в Нью-Йорк, а теперь другой чужак должен везти ее обратно.

От этих мыслей на душе становилось невыносимо горько.

Хлопнула входная дверь, и они с Розали подняли глаза. Вернулись парни.

— Вы чего так быстро? Не могли же вы за это время со всеми перетереть.

— Без паники, мам. Мы одолжили гребаный «Форд» Дж. Файрбёрда, — ответил тот, кто показался Догги младшим из братьев. — Машина неприметная. Выезжаем прямо сейчас.

— Да что стряслось, Деннис?

— Вся улица уже знает, что эта дамочка у нас. — Парень повернулся к Догги: — У тебя мобила с собой? Гони ее сюда.

— Зачем?

— Слышь, тетя, тебе ее подогнал чувак по имени Олли, так или нет?

Догги почувствовала, как футболка мгновенно взмокла и прилипла к телу.

— Откуда ты знаешь?

— Йоу! За тебя обещают гребаные двадцать пять тысяч баксов награды, только что по телику крутили.

Розали перекрестилась. Тем временем Деннис пожирал глазами кучу денег, все еще лежавшую на столе.

— Час назад все гребаные ублюдки в округе знали, что ты притащилась с угла улицы, сечешь? А еще через десять минут они уже пронюхали, кто тебя высадил и где именно.

Догги перевела взгляд на его молчаливого брата, и тот согласно кивнул.

— А десять минут назад какой-то придурок из Белого дома вещал по ящику, что гребаная программа президента поможет торчкам слезть с иглы просто потому, что какой-то обдолбанный бывший торчок на пенсии будет держать их за ручку после отсидки. И буквально через пару минут в тех же новостях показывают твою смазливую белую мордашку и объявляют, что за твою шкуру дают двадцать пять штук зелени. Народу сейчас делать особо нечего, понимаешь? Так что все пялятся в ящик очень внимательно. — Он покачал головой. — Но ты ни хрена не вдупляешь, о чем я говорю, да, тетя?

Розали прищурилась:

— Откуда вы знаете, что у Догги мобильник этого Олли? И объясните мне, бога ради, что всё это значит?

— Мам, очнись, это черная территория. Настоящие джунгли. Слышишь, как на улице шумят? В Трогс-Нек забили барабаны, ты же сама прекрасно это знаешь! — Деннис задергал головой и задвигался из стороны в сторону, изображая танец. — Этот ублюдок Олли хвастался перед кузеном своей новенькой навороченной мобилой, — затараторил он, — а потом включил ее. Надо продолжать? Копы засекли его за одну минуту, там нагрянул целый наряд. Взяли его, кузена и девку. Как думаешь, долго он будет держать рот на замке в участке? Особенно когда его начнут прессовать и поманят перед носом долей от двадцати пяти штук?

Догги должна была сама догадаться. Надо было накинуть Олли Бойсу Хенсону еще баксов пятьсот, а этот старый мобильник выкинуть