Властные институты и должности в Европе в Средние века и раннее Новое время - Татьяна Павловна Гусарова

он стоял на воде, и постройки — церкви, монастыри, дома — словно восставали прямо из моря. Венецианцы, прекрасно зная, какой эффект производит их родной город на впечатлительных иностранных гостей, устраивали наиболее почетным из них специальные экскурсии, начинавшиеся обычно с «венецианского ожерелья» — Большого канала, искусно обрамленного фасадами дворцов. Гости обращали внимание не только на берега, но и на обилие лодок: движение было весьма затрудненным, Большой канал был основной артерией, и это бурление жизни в мраморно-золотых декорациях набережных производило неизгладимое впечатление: тот же де Коммин называл Большой канал «лучшей улицей в мире». По Большому каналу, пройдя мимо Арсенала, экскурсионная процессия торжественно прибывала ко Дворцу дожей. В подавляющем большинстве ошеломленные участники обращались к дожу со словами бесконечного уважения, испытываемого к нему как к правителю города, которому нет равных ни по красоте, ни по могуществу; впоследствии многие повторяли это в своих записях.

Элементы, так или иначе подлежащие трактовке в контексте венецианского мифа, имеются в большом количестве произведений. Сравнительно малоизученным среди них остается неоконченный трактат "De República Veneta". Его автор Пьер Паоло Верджерио был родом из Падуи, служил при дворе падуанских синьоров Каррара и затем, после того, как город был завоеван венецианской армией, а бывшие правители изгнаны или казнены, на некоторое время переехал в Венецию. Наброски "De República Veneta" были сделаны, как представляется, в 1411 г. (этот вопрос остается дискуссионным). Общий тон повествования задается уже первой фразой: «Венецианская республика превосходна системой своего управления». В дальнейшем основная идея трактата — уникальность Венеции — подкрепляется рядом других аргументов; их поиск начинается с далекого прошлого (когда жители страны венетов, владевшие обширными территориями на континенте, приняли решение обратиться в сторону моря) и завершается настоящим: Венеция в изображении автора предстает величественным государством, связанным благодаря торговле со всеми крупнейшими городами мира. Основу ее процветания составляет море. Эта мысль проходит через все повествование, подчас превращая Венецию в остров посреди бескрайних морских просторов; море служит для жителей города защитой, оно приносит им выгоду, с ним связана их жизнь, их окружение, их внешний вид, их помыслы, свидетельством этого является даже воздух, наполненный, по словам автора, каплями воды. Подобные рассуждения занимают в трактате значительно больше места, чем, к примеру, рассказ о венецианских органах управления; о каждом из них говорится всего несколько слов (о Совете старейшин, Совете десяти, магистратурах, осуществляющих контроль над торговлей). Заключительный пассаж посвящен происхождению знатных патрицианских семейств, некоторые из которых ведут свою историю от древних римлян (Марчелло, Квирини, Корнелио), а также от городов, из которых когда-то в прошлом прибыли в Венецию их предки: Тревизан, Пизауро, Полано и др.[87]

По своему замыслу и по стилистике сделанных набросков трактат "De República Veneta" близок к «инкомиям» — произведениям, становившимся способом прославления того или иного города и писавшимся, как правило, их жителями. В эпоху Возрождения подобные труды появлялись во многих городах Апеннинского полуострова (особенно в этом плане заметно творчество флорентийских гуманистов). Произведение Верджерио при внешней наивности (которую едва ли можно списать на неоконченность) является подтверждением того факта, что венецианский миф был выражением общепринятого взгляда на Венецию, «суммой впечатлений»: самого Верджерио, выходца из Падуи, из-за войны потерявшего место учителя при синьориальном дворце и статус главного городского сочинителя, едва ли можно упрекнуть в экзальтированном патриотизме по отношению к Светлейшей Республике. Тем не менее в его трактате (причины написания которого также вызывают много споров) переданы все компоненты мифа, что говорит, во-первых, о популярности этих идей в венецианском обществе того времени, а во-вторых, о том, что «миф» о Венеции (здесь уже понимаемый как «сказание») был широко известен на материке.

Политика и культура всегда взаимосвязаны; как писал Соломон Волков, «те, кто утверждает обратное, тоже делают политическое заявление». Богатый инструментарий мифа мог быть успешно использован — и использовался — в политических делах, причем как за пределами Венецианской Республики, так и внутри нее, а именно в колониях. Прикладной характер мифа еще одна важная его черта. Миф и политическая система тесно переплелись, стали частью друг друга, их синтез практически не позволяет нам определить сейчас, где заканчивался миф и начиналась чистая политика. Сам характер власти и замкнутость слоя власть предержащих стали частью мифа, что прекрасно отражено, к примеру, у Фенимора Купера, описывавшего «мрачные своды Дворца Дожей, священного места, куда вход дозволен только посвященным». Миф, как и религия, основан на вере в совершенство, которое в Венеции подтверждалось на иррациональном уровне, от противного: государство с изъянами в этой ситуации просто не смогло бы существовать. Элементы мифа в административной системе выражались в постоянных отсылках к величию Венеции через систему знаков власти, гербов, девизов, изображений святого Марка и крылатого льва, ритуалы церемоний, обстановку дворцов, кодекс обращений, торжественность заседаний и государственных мероприятий.

Филипп де Коммин в своих описаниях неоднократно употребляет слово triomphant, в контексте «торжества» города над стихией, над обстоятельствами, навязанными судьбой. Здесь присутствует очевидный отсыл к риторике Римской империи: Венеция, как и Рим, вправе гордиться своим могуществом, великим прошлым, великим настоящим и предполагаемо великим будущим. Не случайно ряд исследователей выдвигали тезис о том, что Венеции в эпоху Итальянских войн, в особенности после распада Камбрейской лиги, было под силу стать главным государством Италии, а то и объединить под своей властью весь полуостров (остальные государства-конкуренты в тот момент действительно угрозы не представляли). Этого не произошло по разным причинам, к которым историки еще не раз обратятся в своих работах. Несомненно, что для совершения столь радикального переворота необходим особый инструментарий как политического, так и духовного свойства. В этой связи важно отметить, что венецианский миф при всех предпосылках к этому не имел ярко выраженной националистической составляющей, утверждал превосходство Венеции, а не венецианцев (заслуги которых отмечались в связи с их ролью в жизни государства). Вероятно, причина этого — в замкнутости власти и ограничении доступа к гражданству, что автоматически снимало проблему поиска других критериев избранности, в том числе национальных. Венецианский миф остался, следовательно, культурным и лишь отчасти социокультурным феноменом, не распространившись дальше определенных пределов, зачастую легко преодолеваемых явлениями такого масштаба. Однако он надежно связывал воедино структуру управления Венецианской республики, не распавшуюся даже тогда, когда времена величия безвозвратно ушли. Во многом благодаря умению беречь прошлое не в ущерб настоящему венецианское общество находило — пусть и до определенного момента — аргументы для того, чтобы стабильность не превратилась в застой, даже при общей отрицательной направленности обстоятельств, что под силу лишь действительно великому государству.