Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

машин примерно в сотне метров впереди. Затем мотоцикл выровнялся. Его пару раз качнуло из стороны в сторону, после чего Шон снова резко нажал на тормоз. Ощущение было такое, будто они сейчас оба перелетят через руль. Шон отпустил тормоза и круто завалил байк набок, уводя его к самой кромке обочины.

Далеко в полях Джон заметил редкие огоньки. Наверное, на окрестных фермах уже вовсю шла утренняя дойка коров. В детстве ему самому не раз приходилось помогать дяде с этим делом. Проклятая рань. Не для него такая жизнь, подумал он в те секунды, которые считал последними в своей жизни. Но тут мотоцикл резко выровнялся и замер на месте.

В ту же секунду мимо них с ревом пронесся их пикап сопровождения. Он услышал одновременный визг тормозов и выстрелы. Это были не просто хлопки — гремели настоящие взрывы, причем спереди, с той стороны, где стояли патрульные машины, доносилось то же самое. На краткий миг всё шоссе словно связали огненные нити трассирующих очередей, а затем — как раз в ту секунду, когда Шон снова дал газу, — все три полицейские машины взлетели на воздух в ослепительном море огня.

Пикап застыл поперек дороги всего в тридцати метрах от пылающего ада. Из салона выскочили двое парней и дали по полицейским машинам несколько коротких очередей из автоматов, после чего Шон отпустил сцепление. Ему понадобилось не больше десяти секунд, чтобы лавируя объехать горящие остовы машин и проскочить мимо парней, добивавших копов сзади. Джон отчетливо разглядел, как запертые внутри патрульных автомобилей полицейские в отчаянии пытались выбить лобовые стекла, пока пламя полностью не поглотило их.

Это было чистое, хладнокровное убийство.

Они не проронили ни слова, пока Уайтс-Ферри-Роуд не свернула круто к реке и живописная тополиная аллея не укрыла их в своих весенних, пробуждающихся от ночного сна объятиях.

— Вон, они уже идут за нами, видишь? — Шон указал рукой на гладь воды.

Да, так и было. Канатный паром уже отчалил от Мэрилендского берега на том конце Потомака и медленно двигался в их сторону.

Когда-то давно Джон уже переправлялся здесь. Это было золотой осенью, когда листва на деревья полыхала всеми мыслимыми красками, и казалось, что нет на этой земле места прекраснее и безопаснее.

Глава 33

Вся заваруха в блоке смертников началась, когда они поймали Бада и бесцеремонно бросили его обратно в камеру. Кое-кто истошно орал от досады, что сорвалась столь немыслимая попытка побега, но подавляющее большинство подхватило этот бунт просто потому, что их ненависть ко всему и ко всем — а может, прежде всего к самим себе — не находила иного выхода. Всего за пять минут блок превратился в кромешный ад: заключенные неистово пинали стены камер, яростно бились о железные решетки, а вопли, крики и полные злобы ругательства висели в воздухе, точно плотный заградительный огонь.

Надзиратели быстро сориентировались и притащили пожарные рукава к камерам, где бушевали сильнее всего. Каждый раз, когда мощная струя воды била сквозь решетку, слышался шлепок человеческого тела о стену. Остальных это не останавливало, но по мере того как очередь доходила до них, пыл бунтовщиков всё же угасал.

Дэрил кричал Баду, чтобы тот отдал ему обещанные сигареты, но Бад в конце концов просто забился в самый угол, чувствуя, как боль пускает глубокие корни в его душе. Теперь надеяться было больше не на что. Оставались лишь считаные часы и тупая боль; все жизненные пути были отрезаны. Т. Перкинс кричал ему не падать духом. Но именно это он и сделал.

В шесть часов следующего утра блок смертников снова проснулся после нескольких часов затишья. Кое-кто из ополченцев у входной двери принялся выкрикивать лозунги, другие затянули песни, славящие Муни Куэйла как следующего президента страны в эпоху, когда всё снова вернется на круги своя. Времена, когда американцы снова смогут ходить с высоко поднятой головой, как пелось в их песне. А некоторые из них орали, что во всем виноват Бад Кёртис — якобы из-за него им отравили последние дни жизни. За эту тираду они получили очередную порцию ледяной воды из шлангов, и после этого Бад физически ощущал их молчаливую ненависть, сидя на своей стальной койке, где ему оставалось провести еще двадцать три часа, прежде чем у него отнимут его жалкую жизнь.

Охрану в блоке усилили; надзиратели, взвинченные общей атмосферой, проходя мимо камеры Бада, со злостью пинали железные прутья решетки.

— Мы тут думаем пустить тебя первым, свинья, — шептали они ему.

В наказание за вчерашний бунт всех оставили без еды до трех часов дня, и примерно в это же время Дэрилу Риду принесли его долгожданный последний обед. Священник уже исповедал его, а после благословил и остальных заключенных. Всё-таки было воскресенье.

Дэрил, казалось, был единственным, кого нисколько не заботило происходящее. Он уплетал еду, издавая громкие звуки удовольствия. Каждому, кто соглашался слушать, он вовсю расписывал, насколько это угощение лучше тех помоев, которыми обычно кормят всех остальных. Да, Дэрил явно собирался продержаться этот день без лишних истерик.

Что до самого Бада, то он не был уверен, что ему всё дастся так же просто.

Он вкалывал всю свою жизнь. Огромное количество людей получили работу благодаря его трудолюбию и масштабным проектам. В делах он никогда никого не обижал и не обманывал. Каждому отдавал должное и со всеми поступал по справедливости. Наверное, когда-то он надеялся, что за свои труды заслужит не только уважение, но и любовь. Что жена, дочь и многочисленные сотрудники простят ему его странности и сохранят о нем добрую, теплую память навеки. Теперь его жизнь подходила к концу, и, насколько он помнил, он так и не дождался этого тепла ни от кого. Даже от самого дорогого человека в его жизни — от Догги. Он прекрасно знал, что она его уважает и прощает все чудачества. Но она так и не успела сказать ему об этом вслух. Возможно, жизнь устроена так, что человек считает долгом хвалить только своих детей, но не родителей.

Мысли Бада унеслись на много лет назад. В те времена, когда на полях Вирджинии еще рос табак, а его отец каждый вечер возвращался домой затемно, с глубокими трещинами на мозолистых руках. Разве хоть раз Бад сказал отцу, как он благодарен ему за то, что тот не пил, как другие поденщики, и что он прекрасно понимал: пока в доме есть