Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

Рука водителя замерла. Солнечные лучи, отражаясь от стального борта цистерны, снизу вверх осветили его лицо, придав ему странное, почти призрачное выражение. Похоже, молоковоз остановился на возвышении.

Он приоткрыл рот, словно собираясь сделать последнюю в своей жизни ставку:

— Я обещаю, что открою его снова, как только проедем пост, — тихо произнес он. — Честное слово.

— Пошел ты на хер, чернокожий ублюдок!

Мимика водителя мгновенно изменилась. Словно набежавшее облако разгладило все морщины и складки на его лице. В его взгляде больше не было ни страха, ни сомнений.

— То есть... ты хочешь сказать, что еще никому не звонил насчет моей семьи?

— Еще нет, но сделаю это прямо сейчас, если ты не закроешь пасть и не поедешь дальше. А ну быстро убрался в кабину и погнал! — Дуло пистолета Бенсона уперлось водителю прямо в лоб.

— Хорошо, хорошо. Раз так, то пусть так и будет, — тихо ответил водитель и медленно отступил от люка назад.

«Если он не закроет люк, нас схватят уже через пятнадцать минут», — успела подумать она за долю секунды до того, как черная рука водителя стремительно опустилась внутрь цистерны и оглушительный грохот трех выстрелов, сделанных в упор один за другим, заставил стальные стены молокосборника завибрировать. Она не видела, как упал Бенсон, но почувствовала, как его теплая кровь брызнула ей в лицо, залепив веки. В следующую секунду крышка люка с грохотом захлопнулась.

У водителя, оказывается, был припрятан второй пистолет, и он сделал свой выбор. Теперь его семья была в безопасности.

И вот она сидела в кромешной тьме, медленно двигаясь навстречу блокпосту. Рядом с ней лежало изрешеченное пулями тело, а мрак вокруг казался чернее прежнего.

Глава 35

Если говорить начистоту, Уэсли был не просто в тупике — он пребывал в полнейшем, беспросветном отчаянии. Куда ни глянь, повсюду воцарилось безумие, и ни один человек, абсолютно никто, не мог избежать этого сокрушительного чувства тревоги, пробиравшего до самых костей. На улицах вчерашние друзья внезапно превращались в заклятых врагов, а давние соперники неожиданно сходились во взглядах; ополченцы всех мастей шагали плечом к плечу и выкрикивали лозунги, в то время как здесь, в цитадели демократии, где должны были трудиться лучшие умы на благо граждан, люди едва осмеливались шепотом высказывать свое мнение.

По углам шушукались о дезертирстве и планах военного переворота. Несколько офицеров уже были казнены за измену, но многим удалось бежать. Председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Пауэрс уже не раз являлся в Ситуационную комнату, чтобы дать объяснения и лично заверить Совет национальной безопасности в своей верности.

Нет, не осталось больше ничего святого. Законы страны, общечеловеческая этика и мораль, Десять заповедей — любые правила и нормы теперь существовали лишь для того, чтобы их нарушали, растаптывали и оскверняли. И Уэсли не мог с этим смириться.

С тех пор как Дональд Беглаубтер погиб при взрыве, а Догги бесследно исчезла, у него в Белом доме остался единственный союзник — Лэнс Бёртон. Но Лэнс был уже пожилым человеком, и колоссальная нагрузка наложила глубокий отпечаток на его лицо. Последнюю неделю они вкалывали минимум по шестнадцать часов в сутки, и даже в это воскресное утро им пришлось явиться на службу ни свет ни заря. Лэнс жаловался на легкую давящую боль в груди, но всё равно, как обычно, сидел у себя в кабинете, пытаясь разгрести самые неотложные дела и одновременно удержать под контролем все секреты, запертые в его электронном тайнике.

С момента заключения их тайного уговора — согласно которому хотя бы один из них должен будет предать огласке записи прослушки из кабинетов президента и Сандерленда, когда придет время, — они возвращались к этой теме лишь однажды. Но кто знает, когда наступит это самое время? Уж точно не Уэсли. Сама мысль об этом соглашении вызывала у него сильную тревогу.

Завтра, в понедельник, когда стекольщик закончит работу, начнется прослушка Овального кабинета. «А там посмотрим, к чему это приведет», — сказал Бёртон. Думать об этом не хотелось.

Он сидел, уткнувшись в черновик «позитивного обращения дня», когда в кабинет вошла его секретарь. Ее глаза были опухшими от слез, что казалось совершенно неестественным для женщины, чьим главным жизненным навыком было умение выглядеть безупречно при любых обстоятельствах. Ее мать работала директором по связям с общественностью в издательстве «Бьюти Парлор», выпускавшем еженедельные журналы с советами по уходу за собой для женщин всех возрастов, и этим всё было сказано. Элеанор Поппинс с пеленок знала уловки, способные склонить любого мужчину к выгодному для нее решению, но сейчас она стояла перед ним, напрочь позабыв всё, чему ее учили.

— Что стряслось, Элеанор? — спросил он.

Она ничего не ответила — просто не смогла выдавить ни слова.

— Присядь на минутку, — он указал на кресло, но она осталась стоять.

— Не торопись, Элеанор, успокойся. — Он попытался отыскать в ящиках своего стола хоть что-то, что могло бы поддержать ее: чистый носовой платок, бумажную салфетку «Клинекс», шоколадную конфету, но тщетно.

— Со мной всё в порядке, — произнесла она, вытирая глаза. Это была очевидная ложь, но она хотела показать, что держит себя в руках.

— Да ладно тебе, выкладывай, Элеанор. Из любой ситуации можно найти выход.

Порой даже неловкая фраза способна прорвать плотину молчания. В данном случае результатом стал новый приступ рыданий, который в лучшем случае грозил полностью уничтожить ее макияж, а в худшем — обернуться нервным срывом, после которого Уэсли остался бы в полном одиночестве разгребать горы работы за десятерых. Он поднялся, подошел и обнял ее, чувствуя тепло ее тела сквозь тонкую ткань платья, прижал голову к ее волосам и мягко настоял на том, чтобы она рассказала, что случилось.

Затем он взял ее за плечи и заглянул в ее полные тревоги глаза:

— В эти дни у каждого из нас полно проблем, Элеанор. Что стряслось у тебя?

Она посмотрела на него влажными глазами, чей взгляд мог растопить сердце любого мужчины.

— Сегодня утром нас разбудили люди, ломившиеся в дверь. Они обвинили моего мужа в том, что он помогает семьям интернированных политиков, и увели его. Ему даже не дали надеть куртку. — Ее губы задрожали, и она заговорила совсем тихо, так