Стирание - Персиваль Эверетт

– Вот как.

* * *

Массовая культура – вещь не новая. Я привык к тому, что мир ежедневно (если не ежечасно) норовит огреть меня своими “реалиями”, и приходится постоянно уворачиваться от оплеух. Но эта книга была как удар под дых. Так солнечным днем в отличном настроении бредешь по антикварной барахолке и вдруг видишь витрину с резными фигурками чернокожих – один ест арбуз, другой играет на банджо, а рядом высится пирамида из керамических банок для печенья в виде сдобной негритянки. Три миллиона долларов.

* * *

После ланча сестра предложила мне взять машину при условии, что вечером я отвезу ее домой с работы. Мы подъехали к главному входу клиники. Там уже дежурили пикетчики. Завидев сестру, они закричали: “Убийца! Убийца!” Я вышел из машины и пошел за Лизой сквозь строй протестующих, сознавая, что изо дня в день она идет мимо них одна, что защитник из меня никакой, да и не нужна ей защита. Но Лизе было приятно мое присутствие, и мы тепло попрощались. Я двинулся обратно к машине, вглядываясь в дикие, больные, искаженные яростью лица. Один пикетчик держал огромный плакат с изображением изуродованного эмбриона и потряс передо мной кулаком. На долю секунды мне почудилось, что это тот самый человек, который пялился на нас в ресторане из-за барной стойки, но в следующий миг он исчез.

4

Идея рассказа: мужчина женится на женщине, которую зовут так же, как его первую жену. Однажды ночью, занимаясь любовью, он произносит ее имя, но женщина обвиняет его в том, что он назвал ее именем первой жены. Конечно, она права: он действительно назвал имя первой жены, но ведь нынешнюю зовут точно так же. Он уверяет, что не думал о первой жене, а она говорит, что прекрасно знает, какое имя услышала.

* * *

Я немного покатался по городу, с удивлением отмечая, что получаю удовольствие от роскошного салона. Сестра не зря услышала в моих восторгах насмешку – так оно, возможно, и было. Никогда не понимал, зачем тратить огромные деньги на железяку на колесах. Но должен признать: Лизина железяка была удобной и тихой, и мне было понятно ее желание иметь возможность открывать дверцы и включать фары с другого конца парковки. И все же за рулем этой штуковины я чувствовал себя не в своей тарелке. В общем, ничего нового. Я проехал через Джорджтаун, потом на север по Висконсин-авеню, потом обратно по Массачусетс-авеню до Дюпон-серкл. Хотел заскочить к матери до того, как она отправится на свой послеобеденный сон. Это избавляло меня от необходимости оправдываться за краткость визита: ей пора будет отдохнуть, а мне – ехать за Лизой.

– Мой Монкси дома, – снова сказала мать.

Мы сели на кухне, и она заварила чай.

– Ты прекрасно выглядишь, мама.

– Не болтай глупости, – сказала она. – Я уже старуха. Чай, по-моему, так себе, детка. Мне его одна женщина принесла, бывшая пациентка твоего отца.

– Очень мило с ее стороны, – сказал я.

– Да, женщина действительно милая, но, боже мой, еще старше, чем я. Никак не могу ей втолковать, что твоего отца нет больше на этом свете.

Она поставила на стол чашки и блюдца.

– А где Лоррейн? – спросил я.

– Пошла за покупками.

Я посмотрел на календарь на стене. Он был прошлогодний, но открыт на правильном месяце.

– Мама, этот календарь пора выбросить.

– Лиза мне постоянно это твердит, все забываю его сменить.

– Давай я куплю тебе новый.

Сказав это, я подумал, что, купив новый календарь, рискую отравить Лизе жизнь. Что если мать начнет без конца рассказывать, откуда он взялся? Я прямо увидел, как месяц за месяцем, переворачивая листы, мать восклицает: “Посмотри, какая чудесная фотография Большого каньона! Это мне Монкси календарь подарил. Заметил, что мой уже старый”.

– Думаю, настоялся. – Мать поставила заварочный чайник между нашими чашками и села. – Как прошла твоя конференция?

– Нормально, – сказал я. – Прочитал свой доклад и теперь свободен.

– Это хорошо, – сказала она. Встала, еще раз повернула ручку конфорки в положение “выключено” и снова села.

– Будь осторожней с камином, – сказал я. – Мы ведь никогда им не пользовались. Заслонку, наверное, наглухо заклинило.

В гостиной и правда было немного дымно.

– Больше огонь не разводи.

– Все, что мне надо было, я сожгла, – сказала она, разливая чай.

– А что ты жгла? – спросил я.

– Так, кое-какие бумаги. Твой отец попросил, когда лежал в больнице. Он сказал: “Агнес, сожги, пожалуйста, бумаги из серой коробки у меня в кабинете. Сделаешь это для меня?” Я обещала, и тогда он сказал: “Только пожалуйста, не читай”.

– И ты не прочла?

Мать покачала головой:

– Раз твой отец попросил.

Я посмотрел на разделочный стол и увидел на нем синюю коробку.

– А бумаги из этой коробки ты случайно не собираешься жечь? – спросил я.

– Я их и сожгла. Всю гостиную задымила. Не подумала про заслонку. Ты думаешь, почему мы никогда не разводили камин? Я боюсь огня.

– Я знаю, мама.

– Ой, я же не предложила тебе молока. Хочешь?

– Нет, спасибо. – Я подул на чай и сделал глоток. – А как твой бридж поживает? По-прежнему играешь с подругами?

– Очень редко. Почти все уже умерли. А молодых бридж не интересует.

– Насколько я понимаю, и для вас бридж был только поводом собраться.

– Ты так считаешь? – Мать тихо засмеялась. – Наверное, ты прав.

Она выглядела уставшей.

– Может, тебе прилечь?

– Да, что-то я утомилась. Лоррейн приготовит ужин. Есть мы будем в семь, но ты приходи к шести на коктейли.

– Хорошо, мама.

* * *

Всякий, кто общается с членами своей семьи, знает: говоря на одном языке, вы не обязательно пользуетесь им по одним и тем же правилам. Неважно, что говорится – важно, что подразумевается. И я понимал: за чаем, даже несмотря на кажущуюся спутанность мыслей или легкую отрешенность, мать пыталась что-то мне сообщить. Тем, что дважды упомянула про дым в гостиной. Тем, что назвала синюю коробку серой. Тем, как легко согласилась, что бридж был для нее только поводом повидаться с подругами. Но поскольку я не знал ее вечно меняющихся правил, то мог лишь догадываться о намерении, а суть оставалась для меня скрытой.

* * *

Отец считал, что путь к смыслу должен быть всегда в гору и как можно труднее. К сожалению, он и меня на это настроил, когда я начал сочинять прозу. Пока я не принес рассказ, который нарочно написал