Стирание - Персиваль Эверетт

путано и туманно, его моя писанина не впечатляла. А тут он сказал, улыбаясь: “Ну и головоломку ты мне задал, сынок”. Однажды, когда мы стояли перед картиной в музее и я спросил, почему подпись такая неразборчивая, он ответил: “Ты подписываешь картину не для того, чтобы все узнали, кто ее нарисовал, а потому что влюблен в нее”. Заблуждение, конечно, но заблуждение настолько прекрасное, что и сегодня мне хочется в него верить. Думаю, он пытался сказать другое (хотя, разумеется, никогда не стал бы рассуждать в таких категориях): искусство обретает форму помимо воли художника и никогда не бывает простым слепком жизни.

* * *

Лоррейн наняли домработницей еще до моего рождения. Ребенком я ей нравился. Подростком тоже. Потом она наткнулась на слово “блять” в моей книге – и симпатию как отрезало. С тех пор она была со мной подчеркнуто вежлива: никогда не показывала, что тяготится моим присутствием, но одновременно давала понять, что, если уеду, не огорчится. Насколько я знаю, вне нашей семьи жизни у нее не было. Она брала выходные, но куда уезжала и уезжала ли вообще, неизвестно. Даже лето проводила вместе с нами на заливе. Но не в качестве няни. Если что-то случалось, мы шли к матери. Если нас нужно было куда-нибудь отвезти, мы шли к матери. Но за тарелкой супа или за чистой одеждой бежали к Лоррейн.

– Добрый вечер, мистер Монк, – сказала она, когда мы с сестрой вошли в дом.

– Как ты, Лоррейн? – спросил я.

– Старею понемногу.

– По тебе незаметно, – сказал я.

– Благодарю.

Лиза взяла у меня куртку, чтобы повесить в шкаф, будто я и вправду был гостем. Я обвел взглядом прихожую. В детстве я любил этот дом. Большой, двухэтажный, с множеством комнат, укромных уголков и жилым подвалом, часть которого была превращена в квартиру с отдельным входом, где жила Лоррейн. Теперь же дом казался холодным, хотя батареи вжаривали по полной. Портьеры на окнах – слишком тяжелыми, перила и дверные косяки – темными и унылыми.

– Миссис Э. уже за столом, – сообщила Лоррейн и повела нас в столовую, будто мы не знали дороги.

Мать не поднялась нам навстречу. Глаза у нее были воспаленные и усталые. Мы наклонились ее поцеловать, и она похлопала нас по щекам.

– Тебя ничего не беспокоит, мама? – спросила Лиза.

– Она сегодня днем не ложилась, доктор Лиза, – сказала Лоррейн.

Мы сели по обе стороны от матери. Я разлил вино, но мать жестом показала, что пить не будет.

– Ты приняла лекарства? – спросила Лиза.

– Приняла. Все три тысячи таблеток, – ответила мать и тут же повернулась ко мне. – Как прошла твоя конференция?

Она явно забыла наш недавний разговор.

– Главное, что прошла.

– Ты делал доклад?

– Да, мама.

– О чем?

– Да ерунда всякая: о романах и литературной критике. Занудная, скучная, бессмысленная ерунда. Я и приехал-то только чтобы тебя повидать.

– Ах ты моя детка! Но почему ты остановился в гостинице, а не здесь со мной?

– Участникам конференции надо жить там, где она проходит. – Я посмотрел на сестру. – А утром я был в клинике Лизы. Вот кто занят по-настоящему важным делом.

– Вся в отца, – сказала мать, и по тону не было ясно, похвала это или нет. Потом спросила:

– Так и ездишь на универсале?

– Да, мама.

Лоррейн принесла горячее. Ростбиф был постный и суховат. Брокколи и цветная капуста переварены, а рис настолько пересушен, что осыпался с вилки. Лоррейн потом еще пару раз заглядывала проверить, все ли в порядке.

Лиза положила вилку, взяла бокал вина и какое-то время держала его, не отпивая.

– Мама, я посмотрела бухгалтерские отчеты и боюсь, тебе придется продать медицинский кабинет отца. Мы за него столько платим, что никаких денег не хватит.

– Твой отец принимал там пациентов.

– Да, мама. У тебя останется другая недвижимость, – сказала Лиза.

– Твой отец открыл этот кабинет в тысяча девятьсот пятидесятом году. Тебя еще и на свете не было. Биллу был год.

– Увы, я выставляю его на продажу. Другого выхода нет.

Лиза теребила уголки салфетки – нервный тик, оставшийся у нее с детства.

– Твой отец принимал там пациентов, моя дорогая.

– Я знаю, мама, – сказала Лиза и посмотрела на меня.

– Мама… – позвал я.

Мать повернулась ко мне.

– Когда ты в последний раз туда заходила? – Ответа не последовало. – Ты ведь и при жизни отца там практически не бывала. Теперь там все по-другому. Даже снаружи. – Я взял ее за руку. – Лиза знает, как лучше.

– О, Монкси, – всхлипнула мать. – Сладкий мой, добрый мальчик, ты всегда таким был. И умным. Умом ты пошел в отца, ты знаешь об этом?

Я посмотрел на Лизу – она снова взялась за еду.

– Конечно, надо продать этот медицинский кабинет.

– Как все, оказывается, просто, – сказала Лиза. – Одно слово Монка – и ты на все согласна. Господи!

Лоррейн вошла в комнату ровно в тот момент, когда имя ее Господа было помянуто всуе. Она собрала тарелки и, унося их, пару раз укоризненно фыркнула.

Мать пожаловалась на головную боль, и десерт мы ели практически молча. Потом снова появилась Лоррейн и избавила нас от необходимости молчать дальше, объявив, что матери пора спать. Мы поцеловали старушку на ночь и смотрели ей вслед, пока она поднималась наверх, сопровождаемая Лоррейн.

* * *

В машине сестры уже напротив моей гостиницы я извинился за то, что за ужином влез в разговор о продаже отцовского кабинета.

– Нет, ты помог, – сказала Лиза. – Спасибо.

– Я не виноват, что она всегда так на меня реагирует.

– Монк, ты особенный. Я это говорю не потому, что мать так считает, и не потому, что отец так считал. Я сама так думаю. Просто хочу, чтобы ты знал.

Я посмотрел в окно на улицу.

– Я о тебе думаю точно так же.

– Да, я знаю.

Она улыбнулась. Ее улыбка всегда излучала спокойную уверенность – ну почему я не умею так улыбаться? Когда она улыбалась, можно было расслабиться.

* * *

Мы попрощались. Я поцеловал сестру, сказал “до скорого” и направился к гостинице. В лобби меня ждала Линда Мэллори.

– Привет, Линда.

– Весь день думаю о твоем докладе.

– Бедняга.

– Не хочешь потрахаться?

– Нет, Линда, не хочу.

– Я в жутком мраке, – сказала она. – Мне срочно нужен секс, чтобы поднять самооценку.

– Извини, Линда.

Она резко сорвалась с места и, обогнув меня, вихрем вылетела из лобби. Тут я услышал, как снаружи кто-то громко окликнул меня по имени. Обернулся, смутившись от того, что служащие гостиницы и пара гостей