Стирание - Персиваль Эверетт

Те встают, и мне до сих пор жаль, что не было под рукой фотоаппарата, чтобы оставить на вечную память потомкам рожи этих заштатных олухов. Французы оказываются здоровенными, под два с лишним метра, и такие крепкие, пышущие здоровьем. Реднеки пятятся, спотыкаясь, и выскакивают из ресторана.

Французы приглашают меня за свой столик, а меня разбирает смех, но смеюсь я не над реднеками, а над собой: с какой стати я решил, что французы не справятся сами?

C’est plus qu’un crime, c’est une faute[21].

* * *

Я представил, как Лиза осматривает пациентку – маленькую девочку, имя которой сестре явно не нравится. Она заглядывает ей в уши, шутит, спрашивает, любит ли та фиолетовый цвет, потому что у нее даже горло фиолетовое. Ребенок смеется, а сестра строго обращается к матери и выписывает рецепт на антибиотики. Потом она провожает их по коридору в приемную, где при виде моей сестры испуганно ерзает на стуле другая девочка, ожидающая своей очереди. Регистраторша что-то говорит Лизе, протягивая бланк. Лиза достает из нагрудного кармана халата ручку, делает пометки и ставит подпись. В этот момент девочка дергает Лизу за юбку, и наступает полная тишина. Моя сестра смотрит вниз, вопросительно приподняв брови. Снова слышны звуки: звон разбитого стекла, крики, лязг отодвигаемых стульев. С губ сестры слетают слова, которые даже мое воображение не в силах разобрать; еще миг – и ее больше нет.

* * *

Когда в дверь позвонили полицейские, мать решила, что пришли снять показания газового счетчика. Ей сообщили о случившемся. Женщина-офицер сказала: “Она скончалась на месте”.

Мать расстегнула и застегнула застежку на ремешке наручных часов, потом сказала: “Спасибо, что поставили в известность. Не могли бы вы сказать об этом Лоррейн?” Она позвала Лоррейн в комнату.

От ужаса при виде полицейских у Лоррейн задрожали руки.

– Лоррейн, – сказала мать, – эти милые люди хотят тебе что-то сообщить. Я пойду наверх. Прилягу после обеда.

* * *

В аэропорту Рейгана я взял такси. Ехал через Потомак по мосту Четырнадцатой улицы и глядел на реку. С горечью вспомнил все Лизины детские огорчения: когда я обижал ее случайно; когда я обижал ее нарочно; когда какой-то парень не ответил на ее чувства; когда оценки оказались ниже, чем она ожидала; когда Билл не обращал на нее внимания; когда я не обращал на нее внимания; когда мать уделяла мне больше внимания, чем ей. Я восхищался сестрой, но почти не знал ее. Виноват в этом был только я, потому что она умерла, и на нее вину уже не переложишь. Это были глупые мысли, и я их от себя отогнал, задумавшись о своих семейных обязанностях.

Дверь открыл брат. Мы обнялись, ощутив себя еще более далекими, чем до встречи, хотя горе было общим и неподдельным. Разжав объятья, посмотрели друг другу в глаза.

– Как мама? – спросил я.

– Спит, – сказал Билл. – Я дал ей снотворное. Приехал пару часов назад. Лоррейн в ужасном состоянии. Ей я тоже дал снотворное.

– Может, потом и мне дашь? – сказал я. – Ты понял, что произошло?

– Кто-то выстрелил с улицы и убил Лизу, – сказал он. – Я говорил с полицейскими полчаса назад. Стреляли из винтовки.

Я прошел в гостиную и сел на диван.

– Его задержали? – спросил я. Глупый вопрос, лишний. Какая разница? Лизу это не вернет к жизни. – Установили мотив?

– Думают, фанатик. Из этих, которые против абортов.

– Прямо как в Мэриленде. Мы с Лизой об этом говорили, когда я был здесь, – сказал я. – Господи! В голове не укладывается. Думал приеду – и Лиза откроет дверь.

– Я тоже.

– Пойду поднимусь к матери, – сказал я.

– Поднимись. Она плохо соображает. Потом надо бы съездить к Лизе порыться в ее бумагах. Может, есть какие-нибудь распоряжения.

* * *

Мать и правда плохо соображала. Она подняла на меня затуманенный отсутствующий взгляд и приняла за отца.

– Это ты, Бен? Отняли нашу девочку.

– Нет, мама, это я, Монк. Отдыхай, ладно? – я помог ей опустить голову на подушку. – Поспи.

– Детка моя мертва, – сказала она. – Нет больше моей доченьки.

* * *

клее: О чем ты думаешь?

кольвиц[22]: Почему садисты такие ханжи? Почему их так бесит сексуальность и обнаженное тело?

клее: Ты про коротышку с усиками?

кольвиц: Хорошо, что ты вовремя уехал. Я вот не смогла бросить дом. Но вернемся к тому, о чем говорили. Безобидные нимфетки Мюллера пугают этого людоеда и таких, как он, не меньше, чем Кирхер[23].

клее: Ferkel Kunst[24].

кольвиц: Что?

клее: Так он обозвал то, чем мы занимаемся.

кольвиц: Я потеряла сына в Первую мировую войну, а в эту могу потерять внука. А на убой их отправил человек, который боится собственной пипки.

клее: Не только собственной.

кольвиц: Они создали новое ведомство: Комиссию по определению ценности конфискованных произведений дегенеративного искусства. Продают наши картины иностранцам. Что смогли – продали за бесценок, остальное сожгли. Я бы хотела смешать пепел из этого костра со своими красками.

клее: Прекрасная мысль.

кольвиц: Ты только представь себе запах этого пепла.

клее: Вот уж действительно.

* * *

В квартире сестры все говорило о любви к жизни. С тех пор как Лиза повзрослела, я ничего не знал о ее вкусах и предпочтениях. Ей нравились пастели. Она слушала R&B. Собирала цветные фотографии лошадей и птиц. Ее кровать была аккуратно застелена. В кухне – чистота. В ванной – сладковатый запах. Возле раковины стояла шкатулка для колец, которую я смастерил ей четыре года назад. На крышке – инкрустация из клена с темными прожилками. Я ясно вспомнил, как вырезал узор, надеясь, что инкрустация доставит сестре столько же радости, сколько мне доставила работа над ней. Я снял крышку и рассмотрел узор. Он потемнел от времени, но все еще был заметно светлее черного дерева шкатулки. Внутри лежало одно-единственное кольцо – видимо, обручальное.

* * *

Лиза хотела, чтобы ее кремировали, и мы исполнили ее волю. Тело сестры сожгли, пепел собрали в урну, урну привезли домой и поставили на полку над тем самым камином, который никогда не топили. Мать плакала, Лоррейн плакала. Пациенты, сотрудники клиники, врачи, работавшие с Лизой, и даже ее бывший муж (правда, без новой жены) тоже плакали. Все они пришли на поминальную службу в Епископальную церковь, которую никто в нашей семье не посещал. В юности я презирал религию. Потом стал более терпим и смотрел на обряды даже с некоторым