Стирание - Персиваль Эверетт

вопиш, сестрёнка?” Та зенки выкатила и гаварит: патамушта ты мамку зарезал. Глядю себе на руки, вижу крофь и не понимаю чё ваще происходит. Снова пыряю мать. Пыряю патамушта мне страшно. Пыряю, патамушта люблю. Пыряю, патамушта ненавижу. Патамушта люблю. Патамушта ненавижу. Патамушта вырос без папки. Потом мать ползает по линолему, собирая свои кишки, а я выхожу на улицу. Стою на тартуаре как мазафака, кровищей вокруг себя капаю. Глядю на небо: где там Иисус, не видать. Потом думаю к кому из четвырёх моих бэбис севодня наведуюсь.

Просыпаюсь в поту, мокрый как свинья. Скидувую простынь, напяливую джинсы. Затягиваю ремень, здёргиваю джинсы на жопу. Футболка вонючая – пипец, ну и хрен с ней. Весь мир воняет, а мне чё нельзя? Я так щитаю. А мне чё нельзя? Вот мой принцып. А мне чё, нельзя? Одинацать-трицать утра. Иду через кухню глянуть, нет ли на полу крови. Жесть, а не сон канешна, просто жесть. Выхожу на улицу, глядю на небо и думаю, к кому из четвырёх моих бэбис севодня нагряну.

Мать Аспирины спуталась с ниггой по кличке Бешеный Пёс, к ней лучше не соваца. Кто хочет пулю в зад? Я нет. Мать Тайленолы шизанутая на всю голову, пушкой обзавелась, увидит – точно прившьёт, я ж ей денег так и не дал, хотя она три месяца клянчит. Мою старшую зовут Дексатрина, её мать по-прежнему по мне сохнет. Можно канешна зайти и разок ей вставить, но ведь потом не отвяжися. Пропадёш как кокс в молоке. Решаю двинуть к моему пацанчику Рексаллу. У нево синдроп дауна, но он норм. Нахрен ваще мозг в этом сраном мире? Без мозга лучше. Пацану уже три, но он вечно всё апракидываит. Вломил ему разок, так мать гаварит не бей – не виноват он. А кто, блять, виноват? Если мне сок на новые чиносы апракидывуют, я любому вломлю, плевать что алигофренд. Навещу Рексалла, я ж его папка. Я своих бэбис не бросаю.

Зовут меня Ван Го Дженкинс, мне диветнацать, и я на всех кладу – на вас, на мать и на копов. Все на всех кладут, а мне чё нельзя? Паэтому вместо чтоб тащица на Сентрал-стрит, где на жидовском складе работаю, иду к школе ждать мамку Рексаллла. Её Клеона зовут. Вабразила себе, что в абществиный коледж после школы пойдёт, медсестрой типа станет. Вабразила и хрен с ней. Можит и правда начнёт зашибать нормальные бабки. Только чё-то задаваца, блять, стала, типа думаит, я ей не пара. Сука. Зато к ней всегда можно подкатить и отаварица, когда её мамки нет дома. Тут она не задаёца.

Стою у школы, глядю на второй этаж и вижу таво урода, из-за каторава меня из школы попёрли. Я сидел себе на последней парте, не трогал никаво. Тут этот гавнюк подваливаит и начинаит прикапываца:

– Вас что-нибудь не устраивает, мистер Дженкинс?

Мы с Жолтым чилим, перетираем разные темы. Я глядю на Жолтого, типа не врубаюсь, чё это ваще за чел и чё он такое сказал, на каком языке, и мы с Жолтым угораем. Тут мазафака тоже угорать начинаит, чисто над нами. Замолкаю резко, глядю ему пряма в глаза.

– Чё это тя так насмешило, беложопый? – гаварю.

– Ты, дружище, – гаварит. – Ты меня насмешил. Хочешь свою жизнь в унитаз спустить – твоё право, но этих пацанов за собой не тащи. Сейчас всё при тебе, крутизна, гонор, но когда окажешься в мире, где ты всего лишь песчинка, и в двадцать, допустим, восемь останешься на бобах, потому что не сумеешь прочитать объявление на работу, тогда у тебя гонору поубавится. Поймешь, что ты лузер с крошечным хуем.

Пока он всю эту пургу гонит – мне пох, но када до хуя доходит, слышу смешки и зверею. Блять! Да у меня хуй в два раза больше, чем у нево. Вскакиваю и врубаю ему коленом по яйцам. Он сгибаица, и я хочу заставить его прямо тут отсосать, но тока вмазываю кулаком в белое рыхлое рыло. Рассекаю костяшки пальцев об зубы, от этава еще сильнее зверею. Приежают копы, оттаскивают меня. Ему скорую вызывают. Довыступался, ублюдок, хуй у меня видишли крохотный. Я из-за этава пидора школу не закончил. Щас бы работал как человек за зарплату в офисе, а не грущиком на жидовском складе.

До звонка на большую перемену ещё минуты две, тут нигга по прозвищу Вилли Вонкак выходит из-за угла и чешет прямо ко мне. Горланит госпел, каторый ни разу не госпел, он им уже всех достал. Шатаица, как джанки под кайфом, да он и под кайфом, почти валица, а я думаю: када под кайфом, ты то валишся, то взлетаиш, то вниз, то вверх – и от этой мысли меня прям ржака разбирает. Он поёт и шатаица и молица – ветру, тратуару, проежему автобусу.

– Господи Божа, – молица, – сделай так, чтобы нигги на этих улицах от меня севодня отстали. Пожалста, Иисус. Чтобы ни один сраный мазафака не пальнул в меня из окна своей тачки. Чтобы ни один джанки не угробил, польстившись на мой джанк. Чтобы ни один белый не упёк за решетку. Чтобы сын твой, принявший смерть на кресте за мою грешную жопу, не спешил со вторым пришествием, пока я не разгребусь со всем, что наворотил. (Тут Вилли видит меня.) Эй, я тебя знаю, нигга.

– Вали отсюда, джанки – гаварю.

– Джанки? Где ты видиш джанки? Сраный мазафака. Щас впыль сотру.

– Попробуй, сука, – гаварю и глядю в его красно-жолтые глазища.

– Я тебя знаю, – гаварит. – Я тебя знаю. Ты сын Клариссы Дженкинс. Сказал же, знаю. Сколько тебе сейчас? Восемнацать? Двацать? – Он ржёт и показывает на меня пальцем. – Я её еще в семидесятые дрючил. А чё, нигга, может, я твой папка.

Меня аж на дрож прошибло, чуствую – губы трясуца.

– Ща огребёш, если не заткнёшся.

– Хуйсаси, – гаварит.

– Свойсаси, – гаварю.

– Свойсаси, – гаварит.

– Свойсаси, – гаварю.

– Что мамка-то у тебя всё такая же жопастая? – И лыбица во весь рот. – Раньше жопастая была, но не слишком, в самый раз для этава дела. – Тут он хватает невидимую тёлку и давай дрючить воздух. – Кларисса, – поёт, – Кларииисса.

Если б не звонок на перемену, дал бы в морду. А так просто отступил. “Смотри, дед, доиграишся”.

Но джанки не отстаёт. “А ты и точно на меня чучуть смахиваиш”.

– Заткнись, блять.

– Вокруг глаз и рот.

– Ща точно вломлю, богом твоим клянусь.

Отступает.

– Ладно. Мир. Мир, – и взглядом даёт