Стирание - Персиваль Эверетт

остается в верховьях ручьев; большинство мигрирует вниз по течению, оседая в реках и озерах, где больше корма. При благоприятных условиях ручьевая форель может прожить двадцать лет. Из всех видов форелей ручьевая – самая хитрая и осторожная рыба.

* * *

Лоррейн была на кухне, стояла у плиты над кастрюлей с рисом. В неизменном желтом переднике поверх темного платья – я ни разу не видел ее в другой одежде. В детстве даже воображал, что у нее в комоде целая стопка одинаковых желтых передников: один – любимый, другой – для свадеб, третий – для похорон. Я сел за стол.

– Как самочувствие, Лоррейн?

– Хорошо, мистер Монк. – Она накрыла кастрюлю крышкой и перешла к нарезке овощей. – Вы правильно сделали, что вернулись домой ухаживать за матерью.

Я ничего не ответил; следил за лезвием ножа, крошившим сельдерей.

– Извини, если некоторые слова в моих книгах тебе неприятны.

Лоррейн явно растерялась от такой прямоты, но на движениях ножа это не отразилось: теперь она нарезала перцы.

– Если мои персонажи говорят “блять”, это вовсе не значит, что я тоже так разговариваю. Это искусство.

– Да, я знаю.

– А сама-то ты ругалась хоть раз? – спросил я.

Она опустила нож и чуть не прыснула со смеху.

– Случалось, мистер Монк. Есть ситуации, когда оно само вырывается.

– Истинно так, мэм. – Я смотрел, как она снова помешивает рис. – У тебя в Вашингтоне есть родственники?

– Нет. Раньше тетушка была, но ее уж давно не стало. Вы моя единственная семья.

– Грустно, – сказал я.

– Что вы, – сказала она. – Я по своей семье не скучаю. Я их никого не знала.

– Да я не о том. Грустно, что судьба забросила тебя в нашу безумную семейку.

– Безумную? – спросила она. – Нет, вы не безумные. А что не похожи на других – это факт.

– Спасибо. Скажи, Лоррейн, а куда ты пойдешь, если этого дома не будет?

Она закрыла кастрюлю крышкой и уставилась на нее.

– Не знаю.

– У тебя есть друзья?

Она отрицательно покачала головой, но сказала: “Найдутся”.

– А сбережения? – Теперь жалованье Лоррейн платил я и точно знал, сколько она получает. Деньги должны были оставаться, учитывая, что на еду и жилье она не тратила. – Накопила хоть что-то?

Она откашлялась, будто прочищая горло.

– Самую малость. Никогда не умела откладывать. Почему вы спрашиваете?

– Кто знает, сколько осталось матери. Что будет, когда ее не станет?

– Буду жить здесь и заботиться о вас, мистер Монк.

Я посмотрел на Лоррейн – старуху, практически ровесницу матери – и не нашелся что ответить. Поднялся из-за стола, пошел к двери, но на пороге обернулся и тихо сказал:

– Хорошо, Лоррейн.

* * *

эрнст кирхнер: Я радуюсь, нет, горжусь, что эти молодцы в коричневых рубашках жгут мои картины.

макс клингер[27]: Ты серьезно?

кирхнер: Подумай сам: как бы я себя чувствовал, если бы мое творчество нравилось таким нелюдям.

* * *

– Ты не заболел, Монкси? – спросила мать, присаживаясь на диван рядом со мной.

– Нет, – сказал я. – А ты как себя чувствуешь? Хорошо подремала?

– Подремала.

– Сделать чайку?

– Нет, детка, посиди. Отдохни. Я и так тебя загоняла. – Она посмотрела на камин. – Спасибо.

– За что?

– За то, что решил здесь пожить, – сказала мать.

Я хотел сказать, что не мог не приехать, но сказал только:

– Я люблю тебя, мама.

– Я по Лизе соскучилась, – сказала она.

– Я тоже.

Мать разгладила юбку на коленях.

– Мне еще повезло, что сама хожу. Даже по лестнице не задыхаюсь.

– Это замечательно.

– Лиза зайдет попозже?

– Нет, мама.

– А то я соскучилась. Может, я ее чем-то обидела? Она ведь рассталась с Барри.

– Не думаю, что ты ее обидела, мама.

* * *

Я позвонил своему агенту узнать, нет ли новостей о романе, но ему нечем было меня порадовать. Еще три издательства отказались его печатать. “Слишком заумно”, – пояснили в первом. “Не наше”, – отрезали во втором. “Нет коммерческого потенциала”, – сообщили в третьем.

– Что теперь? – спросил я.

– Хороший вопрос, – вздохнул Юл. – Написал бы что-нибудь вроде “Второго провала”, проблем бы не было.

В бокале на другом конце трубки звякнул лед.

– Что ты хочешь этим сказать?

– А я разве что-нибудь сказал?

* * *

“Второй провал” написан в “реалистической” манере. Он получил хорошие отзывы и неплохо продавался. Это история чернокожего парня, который не понимает, почему его мать, похожая на белую женщину, сталкивается с повсеместным неприятием и презрением в черной среде. Когда мать совершает самоубийство, он решает бороться с дискриминацией, становясь террористом и расправляясь со всеми, кто повел себя как расист, независимо от их цвета кожи.

Мне было противно это писать. Противно это читать. Противно об этом думать.

* * *

Я пошел в бывшую комнату отца, которая по-прежнему называлась его рабочим кабинетом, но теперь там работал я. Сел и уставился на лицо Хуаниты Мэй Дженкинс на обложке журнала “Тайм”. Боль сначала свела ступни, потом поползла вверх по ногам, перекинулась на позвоночник, вскарабкалась по нему и проникла в мозг, заставив вспомнить целые куски из романа “Сын Америки”, и роман “Цвет пурпурный”, и радиошоу “Амос и Энди”[28]. У меня задрожали руки, и вокруг все словно пришло в движенье, деревья за окном зашевелили корнями, с улицы донеслось “йо”, “че”, “нада”, “фсе”, “никада”, – и хотелось чуть ли не вопить от обиды, что я так не говорю, и что мать так не говорит, и что отец так не говорил. Вспомнилось вдруг, как однажды я сидел на скамейке в парке, перебирая перочинные ножи из моей коллекции, и ко мне подошел какой-то дядька. Он спросил, чем я занимаюсь, и рот мой сам собой открылся и произнес: “Че нада?”

Я заправил чистый лист в отцовскую пишущую машинку. Я написал роман, точно зная, что, если он когда-нибудь станет книгой, на обложке не будет моего имени.

МОЕ ИЗВАРЩЕНИЕ

Стэгг Р. Ли

ВАН

Мать вылупилась на меня и Дебеллу и обзывает атребьем. С этого начинаица. Атребье, – орёт. – Пoзор рода человечискава”. Глядю на мать и гадаю чё такое “атребье”, вряд ли чё-то хорошее, паэтому встаю со стула на катором сидю, иду на кухню и хватаю здоровый нож. Она такая: “И чё ты с ним делать будиш, атребье?” Тут я её пыряю. Вгоняю нож в пузо и вытаскиваю весь красный, а она глядит типа не врубаица: ты чё меня пырнул? Пыряю снова. Крофь на полу, на столе, кап-кап-кап ей под ноги и тут сестрёнка как завопит, а я такой: “Чё ты